Мало того: сам мне какую-нибудь математическую штучку, вроде
дважды двух приготовит, - лишь дай я ему только антракт подлиннее... И все
будет, все будет около меня же круги давать, все суживая да суживая радиус,
и - хлоп! Прямо мне в рот и влетит, я его и проглочу-с, а это уж очень
приятно-с, хе-хе-хе! Вы не верите?
Раскольников не отвечал, он сидел бледный и неподвижный, все с тем же
напряжением всматриваясь в лицо Порфирия.
"Урок хорош! - думал он, холодея. - Это даже уж и не кошка с мышью,
как вчера было. И не силу же он свою мне бесполезно выказывает и...
подсказывает: он гораздо умнее для этого! Тут цель другая, какая же? Эй,
вздор, брат, пугаешь ты меня и хитришь! Нет у тебя доказательств, и не
существует вчерашний человек! А ты просто с толку сбить хочешь, раздражить
меня хочешь преждевременно, да в этом состоянии и прихлопнуть, только
врешь, оборвешься, оборвешься! Но зачем же, зачем же до такой степени мне
подсказывать?.. На больные, что ли, нервы мои рассчитываем?.. Нет, брат,
врешь, оборвешься, хотя ты что-то и приготовил... Ну, вот и посмотрим, что
такое ты там приготовил".
И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой
катастрофе. По временам ему хотелось кинуться и тут же на месте задушить
Порфирия. Он, еще входя сюда, этой злобы боялся. Он чувствовал, что
пересохли его губы, сердце колотится, пена запеклась на губах. Но он
все-таки решился молчать и не промолвить слова до времени. Он понял, что
это самая лучшая тактика в его положении, потому что не только он не
проговорится, но, напротив, раздражит молчанием самого врага, и, пожалуй,
еще тот ему же проговорится. По крайней мере, он на это надеялся.
- Нет, вы, я вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки
невинные подвожу, - подхватил Порфирий, все более и более веселея и
беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, -
оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что
только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; но я вам вот что
скажу, и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините
меня старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а
потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи. Игривая
острота ума и отвлеченные доводы рассудка вас соблазняют-с. И это
точь-в-точь, как прежний австрийский гофкригсрат, например, насколько то
есть я могу судить о военных событиях: на бумаге-то они и Наполеона разбили
и в полон взяли, и уж как там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом
рассчитали и подвели, а смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей
армией, хе-хе-хе! Вижу, вижу, батюшка, Родион Романович, смеетесь вы надо
мною, что я, такой статский человек, все из военной истории примерчики
подбираю. Да что делать, слабость, люблю военное дело, и уж как люблю я
читать все эти военные реляции... решительно я моей карьерой манкировал.
Мне бы в военной служить-с, право-с. Наполеоном-то, может быть, и не
сделался бы, ну а майором бы был-с, хе-хе-хе! Ну-с, так я вам теперь,
родимый мой, всю подробную правду скажу насчет того то есть частного
случая-то: действительность и натура, сударь вы мой, есть важная вещь, и ух
как иногда самый прозорливейший расчет подсекают! Эй, послушайте старика,
серьезно говорю, Родион Романович (говоря это, едва ли тридцатипятилетний
Порфирий Петрович действительно как будто вдруг весь состарился: даже голос
его изменился, и как-то весь
дважды двух приготовит, - лишь дай я ему только антракт подлиннее... И все
будет, все будет около меня же круги давать, все суживая да суживая радиус,
и - хлоп! Прямо мне в рот и влетит, я его и проглочу-с, а это уж очень
приятно-с, хе-хе-хе! Вы не верите?
Раскольников не отвечал, он сидел бледный и неподвижный, все с тем же
напряжением всматриваясь в лицо Порфирия.
"Урок хорош! - думал он, холодея. - Это даже уж и не кошка с мышью,
как вчера было. И не силу же он свою мне бесполезно выказывает и...
подсказывает: он гораздо умнее для этого! Тут цель другая, какая же? Эй,
вздор, брат, пугаешь ты меня и хитришь! Нет у тебя доказательств, и не
существует вчерашний человек! А ты просто с толку сбить хочешь, раздражить
меня хочешь преждевременно, да в этом состоянии и прихлопнуть, только
врешь, оборвешься, оборвешься! Но зачем же, зачем же до такой степени мне
подсказывать?.. На больные, что ли, нервы мои рассчитываем?.. Нет, брат,
врешь, оборвешься, хотя ты что-то и приготовил... Ну, вот и посмотрим, что
такое ты там приготовил".
И он скрепился изо всех сил, приготовляясь к страшной и неведомой
катастрофе. По временам ему хотелось кинуться и тут же на месте задушить
Порфирия. Он, еще входя сюда, этой злобы боялся. Он чувствовал, что
пересохли его губы, сердце колотится, пена запеклась на губах. Но он
все-таки решился молчать и не промолвить слова до времени. Он понял, что
это самая лучшая тактика в его положении, потому что не только он не
проговорится, но, напротив, раздражит молчанием самого врага, и, пожалуй,
еще тот ему же проговорится. По крайней мере, он на это надеялся.
- Нет, вы, я вижу, не верите-с, думаете все, что я вам шуточки
невинные подвожу, - подхватил Порфирий, все более и более веселея и
беспрерывно хихикая от удовольствия и опять начиная кружить по комнате, -
оно, конечно, вы правы-с; у меня и фигура уж так самим богом устроена, что
только комические мысли в других возбуждает; буффон-с; но я вам вот что
скажу, и опять повторю-с, что вы, батюшка, Родион Романович, уж извините
меня старика, человек еще молодой-с, так сказать, первой молодости, а
потому выше всего ум человеческий цените, по примеру всей молодежи. Игривая
острота ума и отвлеченные доводы рассудка вас соблазняют-с. И это
точь-в-точь, как прежний австрийский гофкригсрат, например, насколько то
есть я могу судить о военных событиях: на бумаге-то они и Наполеона разбили
и в полон взяли, и уж как там, у себя в кабинете, все остроумнейшим образом
рассчитали и подвели, а смотришь, генерал-то Мак и сдается со всей своей
армией, хе-хе-хе! Вижу, вижу, батюшка, Родион Романович, смеетесь вы надо
мною, что я, такой статский человек, все из военной истории примерчики
подбираю. Да что делать, слабость, люблю военное дело, и уж как люблю я
читать все эти военные реляции... решительно я моей карьерой манкировал.
Мне бы в военной служить-с, право-с. Наполеоном-то, может быть, и не
сделался бы, ну а майором бы был-с, хе-хе-хе! Ну-с, так я вам теперь,
родимый мой, всю подробную правду скажу насчет того то есть частного
случая-то: действительность и натура, сударь вы мой, есть важная вещь, и ух
как иногда самый прозорливейший расчет подсекают! Эй, послушайте старика,
серьезно говорю, Родион Романович (говоря это, едва ли тридцатипятилетний
Порфирий Петрович действительно как будто вдруг весь состарился: даже голос
его изменился, и как-то весь