авился, - до того
понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время, хоть завтра
например, не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах,
а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное
удовольствие.
V
Когда на другое утро, ровно в одиннадцать часов, Раскольников вошел в
дом -й части, в отделение пристава следственных дел, и попросил доложить о
себе Порфирию Петровичу, то он даже удивился тому, как долго не принимали
его: прошло, по крайней мере, десять минут, пока его позвали. А по его
расчету, должны бы были, кажется, так сразу на него и наброситься. Между
тем он стоял в приемной, а мимо него ходили и проходили люди, которым,
по-видимому, никакого до него не было дела. В следующей комнате, похожей на
канцелярию, сидело и писало несколько писцов, и очевидно было, что никто из
них даже понятия не имел: кто и что такое Раскольников? Беспокойным и
подозрительным взглядом следил он кругом себя, высматривая: нет ли около
него хоть какого-нибудь конвойного, какого-нибудь таинственного взгляда,
назначенного его стеречь, чтоб он куда не ушел? Но ничего подобного не
было: он видел только одни канцелярские, мелкоозабоченные лица, потом еще
каких-то людей, и никому-то не было до него никакой надобности: хоть иди он
сейчас же на все четыре стороны. Все тверже и тверже укреплялась в нем
мысль, что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек, этот
призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, - так разве дали бы
ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать? И разве ждали бы
его здесь до одиннадцати часов, пока ему самому заблагорассудилось
пожаловать? Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или... или
просто он ничего тоже не знает и сам, своими глазами ничего не видал (да и
как он мог видеть?), а стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним,
Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и
больным воображением его. Эта догадка, еще даже вчера, во время самых
сильных тревог и отчаяния, начала укрепляться в нем. Передумав все это
теперь и готовясь к новому бою, он почувствовал вдруг, что дрожит, - и даже
негодование закипело в нем при мысли, что он дрожит от страха перед
ненавистным Порфирием Петровичем. Всего ужаснее было для него встретиться с
этим человеком опять: он ненавидел его без меры, бесконечно, и даже боялся
своею ненавистью как-нибудь обнаружить себя. И так сильно было его
негодование, что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился войти с
холодным и дерзким видом и дал себе слово как можно больше молчать,
вглядываться и вслушиваться и, хоть на этот раз по крайней мере, во что бы
то ни стало, победить болезненно раздраженную натуру свою. В это самое
время его позвали к Порфирию Петровичу.
Оказалось, что в эту минуту Порфирий Петрович был у себя в кабинете
один. Кабинет его была комната ни большая, ни маленькая; стояли в ней:
большой письменный стол перед диваном, обитым клеенкой, бюро, шкаф в углу и
несколько стульев - все казенной мебели, из желтого отполированного дерева.
В углу, в задней стене или, лучше сказать, в перегородке была запертая
дверь: там далее, за перегородкой, должны были, стало быть, находиться еще
какие-то комнаты. При входе Раскольникова Порфирий Петрович тотчас же
притворил дверь, в которую тот вошел, и они остались наедине. Он встретил
своего гостя, по-видимому, с самым веселым и приветливым видом, и
понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время, хоть завтра
например, не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах,
а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное
удовольствие.
V
Когда на другое утро, ровно в одиннадцать часов, Раскольников вошел в
дом -й части, в отделение пристава следственных дел, и попросил доложить о
себе Порфирию Петровичу, то он даже удивился тому, как долго не принимали
его: прошло, по крайней мере, десять минут, пока его позвали. А по его
расчету, должны бы были, кажется, так сразу на него и наброситься. Между
тем он стоял в приемной, а мимо него ходили и проходили люди, которым,
по-видимому, никакого до него не было дела. В следующей комнате, похожей на
канцелярию, сидело и писало несколько писцов, и очевидно было, что никто из
них даже понятия не имел: кто и что такое Раскольников? Беспокойным и
подозрительным взглядом следил он кругом себя, высматривая: нет ли около
него хоть какого-нибудь конвойного, какого-нибудь таинственного взгляда,
назначенного его стеречь, чтоб он куда не ушел? Но ничего подобного не
было: он видел только одни канцелярские, мелкоозабоченные лица, потом еще
каких-то людей, и никому-то не было до него никакой надобности: хоть иди он
сейчас же на все четыре стороны. Все тверже и тверже укреплялась в нем
мысль, что если бы действительно этот загадочный вчерашний человек, этот
призрак, явившийся из-под земли, все знал и все видел, - так разве дали бы
ему, Раскольникову, так стоять теперь и спокойно ждать? И разве ждали бы
его здесь до одиннадцати часов, пока ему самому заблагорассудилось
пожаловать? Выходило, что или тот человек еще ничего не донес, или... или
просто он ничего тоже не знает и сам, своими глазами ничего не видал (да и
как он мог видеть?), а стало быть, все это, вчерашнее, случившееся с ним,
Раскольниковым, опять-таки было призрак, преувеличенный раздраженным и
больным воображением его. Эта догадка, еще даже вчера, во время самых
сильных тревог и отчаяния, начала укрепляться в нем. Передумав все это
теперь и готовясь к новому бою, он почувствовал вдруг, что дрожит, - и даже
негодование закипело в нем при мысли, что он дрожит от страха перед
ненавистным Порфирием Петровичем. Всего ужаснее было для него встретиться с
этим человеком опять: он ненавидел его без меры, бесконечно, и даже боялся
своею ненавистью как-нибудь обнаружить себя. И так сильно было его
негодование, что тотчас же прекратило дрожь; он приготовился войти с
холодным и дерзким видом и дал себе слово как можно больше молчать,
вглядываться и вслушиваться и, хоть на этот раз по крайней мере, во что бы
то ни стало, победить болезненно раздраженную натуру свою. В это самое
время его позвали к Порфирию Петровичу.
Оказалось, что в эту минуту Порфирий Петрович был у себя в кабинете
один. Кабинет его была комната ни большая, ни маленькая; стояли в ней:
большой письменный стол перед диваном, обитым клеенкой, бюро, шкаф в углу и
несколько стульев - все казенной мебели, из желтого отполированного дерева.
В углу, в задней стене или, лучше сказать, в перегородке была запертая
дверь: там далее, за перегородкой, должны были, стало быть, находиться еще
какие-то комнаты. При входе Раскольникова Порфирий Петрович тотчас же
притворил дверь, в которую тот вошел, и они остались наедине. Он встретил
своего гостя, по-видимому, с самым веселым и приветливым видом, и