личайшем и неслыханном чуде, и чувство
великого торжества охватило ее. Голос ее стал звонок, как металл; торжество
и радость звучали в нем и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому
что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала. При последнем
стихе: "не мог ли сей, отверзший очи слепому..." - она, понизив голос,
горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев,
которые сейчас, через минуту, как громом пораженные, падут, зарыдают и
уверуют... "И он, он - тоже ослепленный и неверующий, - он тоже сейчас
услышит, он тоже уверует, да, да! сейчас же, теперь же", - мечталось ей, и
она дрожала от радостного ожидания.
"Иисус же, опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера,
и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего
Марфа говорит ему: господи! уже смердит; ибо четыре дни, как он во гробе".
Она энергично ударила на слово: четыре.
"Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе, что если будешь веровать,
увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший.
Иисус же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю тебя, что ты услышал
меня. Я и знал, что ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа,
здесь стоящего, чтобы поверили, что ты послал меня. Сказав сие, воззвал
громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший,
(громко и восторженно прочла она, дрожа и холодея, как бы в очию сама
видела:)
обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами; и лицо его обвязано было
платком. Иисус говорит им: развяжите его; пусть идет.
Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил
Иисус, уверовали в него".
Далее она не читала и не могла читать, закрыла книжку и быстро встала
со стула.
- Все об воскресении Лазаря, - отрывисто и сурово прошептала она и
стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять
на него глаза. Лихорадочная дрожь ее еще продолжалась. Огарок уже давно
погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате
убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут
пять или более.
- Я о деле пришел говорить, - громко и нахмурившись проговорил вдруг
Раскольников, встал и подошел к Соне. Та молча подняла на него глаза.
Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалась в нем.
- Я сегодня родных бросил, - сказал он, - мать и сестру. Я не пойду к
ним теперь. Я там все разорвал.
- Зачем? - как ошеломленная спросила Соня. Давешняя встреча с его
матерью и сестрой оставила в ней необыкновенное впечатление, хотя и самой
ей неясное. Известие о разрыве выслушала она почти с ужасом.
- У меня теперь одна ты, - прибавил он. - Пойдем вместе... Я пришел к
тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!
Глаза его сверкали. "Как полоумный!" - подумала в свою очередь Соня.
- Куда идти? - в страхе спросила она и невольно отступила назад.
- Почему ж я знаю? Знаю только, что по одной дороге, наверно знаю, - и
только. Одна цель!
Она смотрела на него, и ничего не понимала. Она понимала только, что
он ужасно, бесконечно несчастен.
- Никто ничего не поймет из них, если ты будешь говорить им, -
продолжал он, - а я понял. Ты мне нужна, потому я к тебе и пришел.
- Не понимаю... - прошептала Соня.
- Потом поймешь. Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила...
смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты заг
великого торжества охватило ее. Голос ее стал звонок, как металл; торжество
и радость звучали в нем и крепили его. Строчки мешались перед ней, потому
что в глазах темнело, но она знала наизусть, что читала. При последнем
стихе: "не мог ли сей, отверзший очи слепому..." - она, понизив голос,
горячо и страстно передала сомнение, укор и хулу неверующих, слепых иудеев,
которые сейчас, через минуту, как громом пораженные, падут, зарыдают и
уверуют... "И он, он - тоже ослепленный и неверующий, - он тоже сейчас
услышит, он тоже уверует, да, да! сейчас же, теперь же", - мечталось ей, и
она дрожала от радостного ожидания.
"Иисус же, опять скорбя внутренно, проходит ко гробу. То была пещера,
и камень лежал на ней. Иисус говорит: отнимите камень. Сестра умершего
Марфа говорит ему: господи! уже смердит; ибо четыре дни, как он во гробе".
Она энергично ударила на слово: четыре.
"Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе, что если будешь веровать,
увидишь славу божию? Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший.
Иисус же возвел очи к небу и сказал: отче, благодарю тебя, что ты услышал
меня. Я и знал, что ты всегда услышишь меня; но сказал сие для народа,
здесь стоящего, чтобы поверили, что ты послал меня. Сказав сие, воззвал
громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший,
(громко и восторженно прочла она, дрожа и холодея, как бы в очию сама
видела:)
обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами; и лицо его обвязано было
платком. Иисус говорит им: развяжите его; пусть идет.
Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии и видевших, что сотворил
Иисус, уверовали в него".
Далее она не читала и не могла читать, закрыла книжку и быстро встала
со стула.
- Все об воскресении Лазаря, - отрывисто и сурово прошептала она и
стала неподвижно, отвернувшись в сторону, не смея и как бы стыдясь поднять
на него глаза. Лихорадочная дрожь ее еще продолжалась. Огарок уже давно
погасал в кривом подсвечнике, тускло освещая в этой нищенской комнате
убийцу и блудницу, странно сошедшихся за чтением вечной книги. Прошло минут
пять или более.
- Я о деле пришел говорить, - громко и нахмурившись проговорил вдруг
Раскольников, встал и подошел к Соне. Та молча подняла на него глаза.
Взгляд его был особенно суров, и какая-то дикая решимость выражалась в нем.
- Я сегодня родных бросил, - сказал он, - мать и сестру. Я не пойду к
ним теперь. Я там все разорвал.
- Зачем? - как ошеломленная спросила Соня. Давешняя встреча с его
матерью и сестрой оставила в ней необыкновенное впечатление, хотя и самой
ей неясное. Известие о разрыве выслушала она почти с ужасом.
- У меня теперь одна ты, - прибавил он. - Пойдем вместе... Я пришел к
тебе. Мы вместе прокляты, вместе и пойдем!
Глаза его сверкали. "Как полоумный!" - подумала в свою очередь Соня.
- Куда идти? - в страхе спросила она и невольно отступила назад.
- Почему ж я знаю? Знаю только, что по одной дороге, наверно знаю, - и
только. Одна цель!
Она смотрела на него, и ничего не понимала. Она понимала только, что
он ужасно, бесконечно несчастен.
- Никто ничего не поймет из них, если ты будешь говорить им, -
продолжал он, - а я понял. Ты мне нужна, потому я к тебе и пришел.
- Не понимаю... - прошептала Соня.
- Потом поймешь. Разве ты не то же сделала? Ты тоже переступила...
смогла переступить. Ты на себя руки наложила, ты заг