о еще более подкипятило злобу Раскольникова, и он уже никак не
мог удержаться от насмешливого и довольно неосторожного вызова.
- А знаете что, - спросил он вдруг, почти дерзко смотря на него и как
бы ощущая от своей дерзости наслаждение, - ведь это существует, кажется,
такое юридическое правило, такой прием юридический - для всех возможных
следователей - сперва начать издалека, с пустячков, или даже с серьезного,
но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить или, лучше
сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность и потом вдруг,
неожиданнейшим образом огорошить его в самое темя каким-нибудь самым
роковым и опасным вопросом; так ли? Об этом, кажется, во всех правилах и
наставлениях до сих пор свято упоминается?
- Так, так... что ж, вы думаете, это я вас казенной-то квартирой
того... а? - И, сказав это, Порфирий Петрович прищурился, подмигнул; что-то
веселое и хитрое пробежало по лицу его, морщинки на его лбу разгладились,
глазки сузились, черты лица растянулись, и он вдруг залился нервным,
продолжительным смехом, волнуясь и колыхаясь всем телом и прямо смотря в
глаза Раскольникову. Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но
когда Порфирий, увидя, что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом,
что почти побагровел, то отвращение Раскольникова вдруг перешло всю
осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно смотрел
на Порфирия, не спуская с него глаз, во все время его длинного и как бы с
намерением непрекращающегося смеха. Неосторожность была, впрочем, явная с
обеих сторон: выходило, что Порфирий Петрович как будто смеется в глаза над
своим гостем, принимающим этот смех с ненавистью, и очень мало конфузится
от этого обстоятельства. Последнее было очень знаменательно для
Раскольникова: он понял, что, верно, Порфирий Петрович и давеча совсем не
конфузился, а, напротив, сам он, Раскольников, попался, пожалуй, в капкан;
что тут явно существует что-то, чего он не знает, какая-то цель; что,
может, все уже подготовлено и сейчас, сию минуту обнаружится и обрушится...
Он тотчас же пошел прямо к делу, встал с места и взял фуражку.
- Порфирий Петрович, - начал он решительно, но с довольно сильною
раздражительностию, - вы вчера изъявили желание, чтоб я пришел для каких-то
допросов. (Он особенно упер на слово: допросов. Я пришел, и если вам надо
что, так спрашивайте, не то, позвольте уж мне удалиться. Мне некогда, у
меня дело... Мне надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми
чиновника, про которого вы... тоже знаете... - прибавил он, тотчас же
рассердившись за это прибавление, а потому тотчас же еще более
раздражившись, - мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже... я
отчасти от этого и болен был... одним словом, - почти вскрикнул он,
почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, - одним словом:
извольте или спрашивать меня, или отпустить, сейчас же... а если
спрашивать, то не иначе как по форме-с! Иначе не дозволю; а потому,
покамест прощайте, так как нам вдвоем теперь нечего делать.
- Господи! Да что вы это! Да об чем вас спрашивать, - закудахтал вдруг
Порфирий Петрович, тотчас же изменяя и тон, и вид и мигом перестав
смеяться, - да не беспокойтесь, пожалуйста, - хлопотал он, то опять
бросаясь во все стороны, то вдруг принимаясь усаживать Раскольникова, -
время терпит, время терпит-с, и все это одни пустяки-с! Я, напротив, так
рад, что вы наконец-то к нам прибыли... Я как гостя вас
мог удержаться от насмешливого и довольно неосторожного вызова.
- А знаете что, - спросил он вдруг, почти дерзко смотря на него и как
бы ощущая от своей дерзости наслаждение, - ведь это существует, кажется,
такое юридическое правило, такой прием юридический - для всех возможных
следователей - сперва начать издалека, с пустячков, или даже с серьезного,
но только совсем постороннего, чтобы, так сказать, ободрить или, лучше
сказать, развлечь допрашиваемого, усыпить его осторожность и потом вдруг,
неожиданнейшим образом огорошить его в самое темя каким-нибудь самым
роковым и опасным вопросом; так ли? Об этом, кажется, во всех правилах и
наставлениях до сих пор свято упоминается?
- Так, так... что ж, вы думаете, это я вас казенной-то квартирой
того... а? - И, сказав это, Порфирий Петрович прищурился, подмигнул; что-то
веселое и хитрое пробежало по лицу его, морщинки на его лбу разгладились,
глазки сузились, черты лица растянулись, и он вдруг залился нервным,
продолжительным смехом, волнуясь и колыхаясь всем телом и прямо смотря в
глаза Раскольникову. Тот засмеялся было сам, несколько принудив себя; но
когда Порфирий, увидя, что и он тоже смеется, закатился уже таким смехом,
что почти побагровел, то отвращение Раскольникова вдруг перешло всю
осторожность: он перестал смеяться, нахмурился и долго и ненавистно смотрел
на Порфирия, не спуская с него глаз, во все время его длинного и как бы с
намерением непрекращающегося смеха. Неосторожность была, впрочем, явная с
обеих сторон: выходило, что Порфирий Петрович как будто смеется в глаза над
своим гостем, принимающим этот смех с ненавистью, и очень мало конфузится
от этого обстоятельства. Последнее было очень знаменательно для
Раскольникова: он понял, что, верно, Порфирий Петрович и давеча совсем не
конфузился, а, напротив, сам он, Раскольников, попался, пожалуй, в капкан;
что тут явно существует что-то, чего он не знает, какая-то цель; что,
может, все уже подготовлено и сейчас, сию минуту обнаружится и обрушится...
Он тотчас же пошел прямо к делу, встал с места и взял фуражку.
- Порфирий Петрович, - начал он решительно, но с довольно сильною
раздражительностию, - вы вчера изъявили желание, чтоб я пришел для каких-то
допросов. (Он особенно упер на слово: допросов. Я пришел, и если вам надо
что, так спрашивайте, не то, позвольте уж мне удалиться. Мне некогда, у
меня дело... Мне надо быть на похоронах того самого раздавленного лошадьми
чиновника, про которого вы... тоже знаете... - прибавил он, тотчас же
рассердившись за это прибавление, а потому тотчас же еще более
раздражившись, - мне это все надоело-с, слышите ли, и давно уже... я
отчасти от этого и болен был... одним словом, - почти вскрикнул он,
почувствовав, что фраза о болезни еще более некстати, - одним словом:
извольте или спрашивать меня, или отпустить, сейчас же... а если
спрашивать, то не иначе как по форме-с! Иначе не дозволю; а потому,
покамест прощайте, так как нам вдвоем теперь нечего делать.
- Господи! Да что вы это! Да об чем вас спрашивать, - закудахтал вдруг
Порфирий Петрович, тотчас же изменяя и тон, и вид и мигом перестав
смеяться, - да не беспокойтесь, пожалуйста, - хлопотал он, то опять
бросаясь во все стороны, то вдруг принимаясь усаживать Раскольникова, -
время терпит, время терпит-с, и все это одни пустяки-с! Я, напротив, так
рад, что вы наконец-то к нам прибыли... Я как гостя вас