убила жизнь... свою
(это все равно!). Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной...
Но ты выдержать не можешь, и если останешься одна, сойдешь с ума, как и я.
Ты уж и теперь как помешанная; стало быть, нам вместе идти, по одной
дороге! Пойдем!
- Зачем? Зачем вы это! - проговорила Соня, странно и мятежно
взволнованная его словами.
- Зачем? Потому что так нельзя оставаться - вот зачем! Надо же,
наконец, рассудить серьезно и прямо, а не по-детски плакать и кричать, что
бог не допустит! Та не в уме и чахоточная, умрет скоро, а дети? Разве
Полечка не погибнет? Неужели не видала ты здесь детей, по углам, которых
матери милостыню высылают просить? Я узнавал, где живут эти матери и в
какой обстановке. Там детям нельзя оставаться детьми. Там семилетний
развратен и вор. А ведь дети - образ Христов: "Сих есть царствие божие". Он
велел их чтить и любить, они будущее человечество...
- Что же, что же делать? - истерически плача и ломая руки, повторяла
Соня.
- Что делать? Сломать, что надо, раз навсегда, да и только: и
страдание взять на себя! Что? Не понимаешь? После поймешь... Свободу и
власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем
муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие! Может, я с
тобой в последний раз говорю. Если не приду завтра, услышишь про все сама,
и тогда припомни эти теперешние слова. И когда-нибудь, потом, через годы, с
жизнию, может, и поймешь, что они значили. Если же приду завтра, то скажу
тебе, кто убил Лизавету. Прощай!
Соня вся вздрогнула от испуга.
- Да разве вы знаете, кто убил? - спросила она, леденея от ужаса и
дико смотря на него.
- Знаю и скажу... Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду
просить к тебе, я просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе,
еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это
подумал. Прощай. Руки не давай. Завтра!
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была
как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. "Господи! как он
знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!" Но в то же
время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. "О, он должен быть
ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него
в намерениях? Чт`о это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил...
говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может... О
господи!"
В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда,
плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились
Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он... он, с его
бледным лицом, с горящими глазами... Он целует ей ноги, плачет... О
господи!
За дверью справа, за тою самою дверью, которая отделяла квартиру Сони
от квартиры Гертруды Карловны Ресслих, была комната промежуточная, давно
уже пустая, принадлежавшая к квартире госпожи Ресслих и отдававшаяся от нее
внаем, о чем и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на
стеклах окон, выходивших на канаву. Соня издавна привыкла считать эту
комнату необитаемою. А между тем, все это время, у двери в пустой комнате
простоял господин Свидригайлов и, притаившись, подслушивал. Когда
Раскольников вышел, он постоял, подумал, сходил на цыпочках в свою комнату,
смежную дверям, ведущим в комнату Сони. Разговор показался ему
занимательным и знаменательным, и очень, очень понр
(это все равно!). Ты могла бы жить духом и разумом, а кончишь на Сенной...
Но ты выдержать не можешь, и если останешься одна, сойдешь с ума, как и я.
Ты уж и теперь как помешанная; стало быть, нам вместе идти, по одной
дороге! Пойдем!
- Зачем? Зачем вы это! - проговорила Соня, странно и мятежно
взволнованная его словами.
- Зачем? Потому что так нельзя оставаться - вот зачем! Надо же,
наконец, рассудить серьезно и прямо, а не по-детски плакать и кричать, что
бог не допустит! Та не в уме и чахоточная, умрет скоро, а дети? Разве
Полечка не погибнет? Неужели не видала ты здесь детей, по углам, которых
матери милостыню высылают просить? Я узнавал, где живут эти матери и в
какой обстановке. Там детям нельзя оставаться детьми. Там семилетний
развратен и вор. А ведь дети - образ Христов: "Сих есть царствие божие". Он
велел их чтить и любить, они будущее человечество...
- Что же, что же делать? - истерически плача и ломая руки, повторяла
Соня.
- Что делать? Сломать, что надо, раз навсегда, да и только: и
страдание взять на себя! Что? Не понимаешь? После поймешь... Свободу и
власть, а главное власть! Над всею дрожащею тварью и над всем
муравейником!.. Вот цель! Помни это! Это мое тебе напутствие! Может, я с
тобой в последний раз говорю. Если не приду завтра, услышишь про все сама,
и тогда припомни эти теперешние слова. И когда-нибудь, потом, через годы, с
жизнию, может, и поймешь, что они значили. Если же приду завтра, то скажу
тебе, кто убил Лизавету. Прощай!
Соня вся вздрогнула от испуга.
- Да разве вы знаете, кто убил? - спросила она, леденея от ужаса и
дико смотря на него.
- Знаю и скажу... Тебе, одной тебе! Я тебя выбрал. Я не прощения приду
просить к тебе, я просто скажу. Я тебя давно выбрал, чтоб это сказать тебе,
еще тогда, когда отец про тебя говорил и когда Лизавета была жива, я это
подумал. Прощай. Руки не давай. Завтра!
Он вышел. Соня смотрела на него как на помешанного; но она и сама была
как безумная и чувствовала это. Голова у ней кружилась. "Господи! как он
знает, кто убил Лизавету? Что значили эти слова? Страшно это!" Но в то же
время мысль не приходила ей в голову. Никак! Никак!.. "О, он должен быть
ужасно несчастен!.. Он бросил мать и сестру. Зачем? Что было? И что у него
в намерениях? Чт`о это он ей говорил? Он ей поцеловал ногу и говорил...
говорил (да, он ясно это сказал), что без нее уже жить не может... О
господи!"
В лихорадке и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда,
плакала, руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном, и ей снились
Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия и он... он, с его
бледным лицом, с горящими глазами... Он целует ей ноги, плачет... О
господи!
За дверью справа, за тою самою дверью, которая отделяла квартиру Сони
от квартиры Гертруды Карловны Ресслих, была комната промежуточная, давно
уже пустая, принадлежавшая к квартире госпожи Ресслих и отдававшаяся от нее
внаем, о чем и выставлены были ярлычки на воротах и наклеены бумажечки на
стеклах окон, выходивших на канаву. Соня издавна привыкла считать эту
комнату необитаемою. А между тем, все это время, у двери в пустой комнате
простоял господин Свидригайлов и, притаившись, подслушивал. Когда
Раскольников вышел, он постоял, подумал, сходил на цыпочках в свою комнату,
смежную дверям, ведущим в комнату Сони. Разговор показался ему
занимательным и знаменательным, и очень, очень понр