ертая наглухо. Там уже была другая, соседняя квартира, под другим
нумером. Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма
неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена
с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось,
отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при
слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол
был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем
не было мебели. В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к
двери, стул. По той же стене, где была кровать, у самых дверей в чужую
квартиру, стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около
стола два плетеных стула. Затем, у противоположной стены, поблизости от
острого угла, стоял небольшой, простого дерева комод, как бы затерявшийся в
пустоте. Вот все, что было в комнате. Желтоватые, обшмыганные и истасканные
обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно
зимой. Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок.
Соня молча смотрела на своего гостя, так внимательно и бесцеремонно
осматривавшего ее комнату, и даже начала, наконец, дрожать в страхе, точно
стояла перед судьей и решителем своей участи.
- Я поздно... Одиннадцать часов есть? - спросил он, все еще не подымая
на нее глаз.
- Есть, - пробормотала Соня. - Ах да, есть! - заторопилась она вдруг,
как будто в этом был для нее весь исход, - сейчас у хозяев часы пробили...
и я сама слышала... Есть.
- Я к вам в последний раз пришел, - угрюмо продолжал Раскольников,
хотя и теперь был только в первый, - я, может быть, вас не увижу больше...
- Вы... едете?
- Не знаю... все завтра...
- Так вы не будете завтра у Катерины Ивановны? - дрогнул голос у Сони.
- Не знаю. Все завтра утром... Не в том дело: я пришел одно слово
сказать...
Он поднял на нее свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит,
а она все еще стоит перед ним.
- Что ж вы стоите? Сядьте, - проговорил он вдруг переменившимся, тихим
и ласковым голосом.
Она села. Он приветливо и почти с состраданием посмотрел на нее с
минуту.
- Какая вы худенькая! Вон какая у вас рука! Совсем прозрачная. Пальцы
как у мертвой.
Он взял ее руку. Соня слабо улыбнулась.
- Я и всегда такая была, - сказала она.
- Когда и дома жили?
- Да.
- Ну, да уж конечно! - произнес он отрывисто, и выражение лица его, и
звук голоса опять вдруг переменились. Он еще раз огляделся кругом.
- Это вы от Капернаумова нанимаете?
- Да-с...
- Они там, за дверью?
- Да... У них тоже такая же комната.
- Все в одной?
- В одной-с.
- Я бы в вашей комнате по ночам боялся, - угрюмо заметил он.
- Хозяева очень хорошие, очень ласковые, - отвечала Соня, все еще как
бы не опомнившись и не сообразившись, - и вся мебель, и все... все
хозяйское. И они очень добрые, и дети тоже ко мне часто ходят...
- Это косноязычные-то?
- Да-с... Он заикается и хром тоже. И жена тоже... Не то что
заикается, а как будто не все выговаривает. Она добрая, очень. А он бывший
дворовый человек. А детей семь человек... и только старший один заикается,
а другие просто больные... а не заикаются... А вы откуда про них знаете? -
прибавила она с некоторым удивлением.
- Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все
нумером. Сонина комната походила как будто на сарай, имела вид весьма
неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена
с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось,
отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при
слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол
был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем
не было мебели. В углу, направо, находилась кровать; подле нее, ближе к
двери, стул. По той же стене, где была кровать, у самых дверей в чужую
квартиру, стоял простой тесовый стол, покрытый синенькою скатертью; около
стола два плетеных стула. Затем, у противоположной стены, поблизости от
острого угла, стоял небольшой, простого дерева комод, как бы затерявшийся в
пустоте. Вот все, что было в комнате. Желтоватые, обшмыганные и истасканные
обои почернели по всем углам; должно быть, здесь бывало сыро и угарно
зимой. Бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок.
Соня молча смотрела на своего гостя, так внимательно и бесцеремонно
осматривавшего ее комнату, и даже начала, наконец, дрожать в страхе, точно
стояла перед судьей и решителем своей участи.
- Я поздно... Одиннадцать часов есть? - спросил он, все еще не подымая
на нее глаз.
- Есть, - пробормотала Соня. - Ах да, есть! - заторопилась она вдруг,
как будто в этом был для нее весь исход, - сейчас у хозяев часы пробили...
и я сама слышала... Есть.
- Я к вам в последний раз пришел, - угрюмо продолжал Раскольников,
хотя и теперь был только в первый, - я, может быть, вас не увижу больше...
- Вы... едете?
- Не знаю... все завтра...
- Так вы не будете завтра у Катерины Ивановны? - дрогнул голос у Сони.
- Не знаю. Все завтра утром... Не в том дело: я пришел одно слово
сказать...
Он поднял на нее свой задумчивый взгляд и вдруг заметил, что он сидит,
а она все еще стоит перед ним.
- Что ж вы стоите? Сядьте, - проговорил он вдруг переменившимся, тихим
и ласковым голосом.
Она села. Он приветливо и почти с состраданием посмотрел на нее с
минуту.
- Какая вы худенькая! Вон какая у вас рука! Совсем прозрачная. Пальцы
как у мертвой.
Он взял ее руку. Соня слабо улыбнулась.
- Я и всегда такая была, - сказала она.
- Когда и дома жили?
- Да.
- Ну, да уж конечно! - произнес он отрывисто, и выражение лица его, и
звук голоса опять вдруг переменились. Он еще раз огляделся кругом.
- Это вы от Капернаумова нанимаете?
- Да-с...
- Они там, за дверью?
- Да... У них тоже такая же комната.
- Все в одной?
- В одной-с.
- Я бы в вашей комнате по ночам боялся, - угрюмо заметил он.
- Хозяева очень хорошие, очень ласковые, - отвечала Соня, все еще как
бы не опомнившись и не сообразившись, - и вся мебель, и все... все
хозяйское. И они очень добрые, и дети тоже ко мне часто ходят...
- Это косноязычные-то?
- Да-с... Он заикается и хром тоже. И жена тоже... Не то что
заикается, а как будто не все выговаривает. Она добрая, очень. А он бывший
дворовый человек. А детей семь человек... и только старший один заикается,
а другие просто больные... а не заикаются... А вы откуда про них знаете? -
прибавила она с некоторым удивлением.
- Мне ваш отец все тогда рассказал. Он мне все