ут, она будет кашлять и просить, и об стену где-нибудь головой стучать,
как сегодня, а дети плакать... А там упадет, в часть свезут, в больницу,
умрет, а дети...
- Ох, нет!.. Бог этого не попустит! - вырвалось наконец из стесненно
груди у Сони. Она слушала, с мольбой смотря на него и складывая в немой
просьбе руки, точно от него все и зависело.
Раскольников встал и начал ходить по комнате. Прошло с минуту. Соня
стояла, опустив руки и голову, в страшной тоске.
- А копить нельзя? На черный день откладывать? - спросил он, вдруг
останавливаясь перед ней.
- Нет, - прошептала Соня.
- Разумеется, нет! А пробовали? - прибавил он чуть не с насмешкой.
- Пробовала.
- И сорвалось! Ну, да разумеется! Что и спрашивать!
И опять он пошел по комнате. Еще прошло с минуту.
- Не каждый день получаете-то?
Соня больше прежнего смутилась, и краска ударила ей опять в лицо.
- Нет, - прошептала она с мучительным усилием.
- С Полечкой, наверно, то же самое будет, - сказал он вдруг.
- Нет! нет! Не может быть, нет! - как отчаянная, громко вскрикнула
Соня, как будто ее вдруг ножом ранили. - Бог, бог такого ужаса не
допустит!..
- Других допускает же.
- Нет, нет! Ее бог защитит, бог!.. - повторяла она, не помня себя.
- Да, может, и бога-то совсем нет, - с каким-то даже злорадством
ответил Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее.
Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нем пробежали судороги. С
невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то сказать, но
ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв
руками лицо.
- Вы говорите, У Катерины Ивановны ум мешается; у вас самой ум
мешается, - проговорил он после некоторого молчания.
Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая
на нее. Наконец подошел к ней; глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками
за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой,
воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали... Вдруг он весь быстро
наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него
отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел как совсем
сумасшедший.
- Что вы, что вы это? Передо мной! - пробормотала она, побледнев, и
больно-больно сжало вдруг ей сердце.
Он тотчас же встал.
- Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, -
как-то дико произнес он и отошел к окну. - Слушай, - прибавил он,
воротившись к ней через минуту, - я давеча сказал одному обидчику, что он
не стоит одного твоего мизинца... и что я моей сестре сделал сегодня честь,
посадив ее рядом с тобою.
- Ах, что вы это им сказали! И при ней? - испуганно вскрикнула Соня, -
сидеть со мной! Честь! Да ведь я... бесчестная... я великая, великая
грешница! Ах, что вы это сказали!
- Не за бесчестие и грех я сказал это про тебя, а за великое страдание
твое. А что ты великая грешница, то это так, - прибавил он почти
восторженно, - а пуще всего, тем ты грешница, что понапрасну умертвила и
предала себя. Еще бы это не ужас! Еще бы не ужас, что ты живешь в этой
грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (только стоит
глаза раскрыть), что никому ты этим не помогаешь и никого ни от чего не
спасаешь! Да скажи же мне наконец, - проговорил он, почти в исступлении, -
как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими прот
как сегодня, а дети плакать... А там упадет, в часть свезут, в больницу,
умрет, а дети...
- Ох, нет!.. Бог этого не попустит! - вырвалось наконец из стесненно
груди у Сони. Она слушала, с мольбой смотря на него и складывая в немой
просьбе руки, точно от него все и зависело.
Раскольников встал и начал ходить по комнате. Прошло с минуту. Соня
стояла, опустив руки и голову, в страшной тоске.
- А копить нельзя? На черный день откладывать? - спросил он, вдруг
останавливаясь перед ней.
- Нет, - прошептала Соня.
- Разумеется, нет! А пробовали? - прибавил он чуть не с насмешкой.
- Пробовала.
- И сорвалось! Ну, да разумеется! Что и спрашивать!
И опять он пошел по комнате. Еще прошло с минуту.
- Не каждый день получаете-то?
Соня больше прежнего смутилась, и краска ударила ей опять в лицо.
- Нет, - прошептала она с мучительным усилием.
- С Полечкой, наверно, то же самое будет, - сказал он вдруг.
- Нет! нет! Не может быть, нет! - как отчаянная, громко вскрикнула
Соня, как будто ее вдруг ножом ранили. - Бог, бог такого ужаса не
допустит!..
- Других допускает же.
- Нет, нет! Ее бог защитит, бог!.. - повторяла она, не помня себя.
- Да, может, и бога-то совсем нет, - с каким-то даже злорадством
ответил Раскольников, засмеялся и посмотрел на нее.
Лицо Сони вдруг страшно изменилось: по нем пробежали судороги. С
невыразимым укором взглянула она на него, хотела было что-то сказать, но
ничего не могла выговорить и только вдруг горько-горько зарыдала, закрыв
руками лицо.
- Вы говорите, У Катерины Ивановны ум мешается; у вас самой ум
мешается, - проговорил он после некоторого молчания.
Прошло минут пять. Он все ходил взад и вперед, молча и не взглядывая
на нее. Наконец подошел к ней; глаза его сверкали. Он взял ее обеими руками
за плечи и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой,
воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали... Вдруг он весь быстро
наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него
отшатнулась, как от сумасшедшего. И действительно, он смотрел как совсем
сумасшедший.
- Что вы, что вы это? Передо мной! - пробормотала она, побледнев, и
больно-больно сжало вдруг ей сердце.
Он тотчас же встал.
- Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился, -
как-то дико произнес он и отошел к окну. - Слушай, - прибавил он,
воротившись к ней через минуту, - я давеча сказал одному обидчику, что он
не стоит одного твоего мизинца... и что я моей сестре сделал сегодня честь,
посадив ее рядом с тобою.
- Ах, что вы это им сказали! И при ней? - испуганно вскрикнула Соня, -
сидеть со мной! Честь! Да ведь я... бесчестная... я великая, великая
грешница! Ах, что вы это сказали!
- Не за бесчестие и грех я сказал это про тебя, а за великое страдание
твое. А что ты великая грешница, то это так, - прибавил он почти
восторженно, - а пуще всего, тем ты грешница, что понапрасну умертвила и
предала себя. Еще бы это не ужас! Еще бы не ужас, что ты живешь в этой
грязи, которую так ненавидишь, и в то же время знаешь сама (только стоит
глаза раскрыть), что никому ты этим не помогаешь и никого ни от чего не
спасаешь! Да скажи же мне наконец, - проговорил он, почти в исступлении, -
как этакой позор и такая низость в тебе рядом с другими прот