михин над самым ее ухом, крепко стиснув ей руку.
- Я сейчас приду! - крикнул он, обращаясь к помертвевшей Пульхерии
Александровне, и выбежал из комнаты.
Раскольников поджидал его в конце коридора.
- Я так и знал, что ты выбежишь, - сказал он. - Воротись к ним и будь
с ними... Будь и завтра у них... и всегда. Я... может, приду... если можно.
Прощай!
И, не протягивая руки, он пошел от него.
- Да куда ты? Что ты? Да что с тобой? Да разве можно так!.. бормотал
совсем потерявшийся Разумихин.
Раскольников остановился еще раз.
- Раз навсегда: никогда ни о чем меня не спрашивай. Нечего мне тебе
отвечать... Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда... Оставь меня, а
их... не оставь. Понимаешь меня?
В коридоре было темно; они стояли возле лампы. С минуту они смотрели
друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и
пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каждым мгновением,
проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное
как будто прошло между ними... Какая-то идея проскользнула, как будто
намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое с обеих сторон...
Разумихин побледнел как мертвец.
- Понимаешь теперь?.. - сказал вдруг Раскольников с болезненно
искривившимся лицом. - Воротись, ступай к ним, - прибавил он вдруг и,
быстро повернувшись, пошел из дому...
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии
Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как
клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет
непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не
надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему
доктора хорошего, лучшего, целый консилиум... Одним словом, с этого вечера
Разумихин стал у них сыном и братом.
IV
А Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня. Дом был
трехэтажный, старый и зеленого цвета. Он доискался дворника и получил от
него неопределенные указания, где живет Капернаумов портной. Отыскав в углу
на дворе вход на узкую и темную лестницу, он поднялся наконец во второй
этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора. Покамест он
бродил в темноте и в недоумении, где бы мог быть вход к Капернаумову,
вдруг, в трех шагах от него, отворилась какая-то дверь; он схватился за нее
машинально.
- Кто тут? - тревожно спросил женский голос.
- Это я... к вам, - ответил Раскольников и вошел в крошечную переднюю.
Тут, на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике, стояла
свеча.
- Это вы! Господи! - слабо вскрикнула Соня и стала как вкопанная.
- Куда к вам? Сюда?
И Раскольников, стараясь не глядеть на нее, поскорей прошел в комнату.
Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама
перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо,
испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в ее бледное
лицо, и даже слезы выступили на глазах... Ей было и тошно, и стыдно, и
сладко... Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком
успел он охватить взглядом комнату.
Это была большая комната, но чрезвычайно низкая, единственная
отдававшаяся от Капернаумовых, запертая дверь к которым находилась в стене
слева. На противоположной стороне, в стене справа, была еще другая дверь,
всегда зап
- Я сейчас приду! - крикнул он, обращаясь к помертвевшей Пульхерии
Александровне, и выбежал из комнаты.
Раскольников поджидал его в конце коридора.
- Я так и знал, что ты выбежишь, - сказал он. - Воротись к ним и будь
с ними... Будь и завтра у них... и всегда. Я... может, приду... если можно.
Прощай!
И, не протягивая руки, он пошел от него.
- Да куда ты? Что ты? Да что с тобой? Да разве можно так!.. бормотал
совсем потерявшийся Разумихин.
Раскольников остановился еще раз.
- Раз навсегда: никогда ни о чем меня не спрашивай. Нечего мне тебе
отвечать... Не приходи ко мне. Может, я и приду сюда... Оставь меня, а
их... не оставь. Понимаешь меня?
В коридоре было темно; они стояли возле лампы. С минуту они смотрели
друг на друга молча. Разумихин всю жизнь помнил эту минуту. Горевший и
пристальный взгляд Раскольникова как будто усиливался с каждым мгновением,
проницал в его душу, в сознание. Вдруг Разумихин вздрогнул. Что-то странное
как будто прошло между ними... Какая-то идея проскользнула, как будто
намек; что-то ужасное, безобразное и вдруг понятое с обеих сторон...
Разумихин побледнел как мертвец.
- Понимаешь теперь?.. - сказал вдруг Раскольников с болезненно
искривившимся лицом. - Воротись, ступай к ним, - прибавил он вдруг и,
быстро повернувшись, пошел из дому...
Не стану теперь описывать, что было в тот вечер у Пульхерии
Александровны, как воротился к ним Разумихин, как их успокоивал, как
клялся, что надо дать отдохнуть Роде в болезни, клялся, что Родя придет
непременно, будет ходить каждый день, что он очень, очень расстроен, что не
надо раздражать его; как он, Разумихин, будет следить за ним, достанет ему
доктора хорошего, лучшего, целый консилиум... Одним словом, с этого вечера
Разумихин стал у них сыном и братом.
IV
А Раскольников пошел прямо к дому на канаве, где жила Соня. Дом был
трехэтажный, старый и зеленого цвета. Он доискался дворника и получил от
него неопределенные указания, где живет Капернаумов портной. Отыскав в углу
на дворе вход на узкую и темную лестницу, он поднялся наконец во второй
этаж и вышел на галерею, обходившую его со стороны двора. Покамест он
бродил в темноте и в недоумении, где бы мог быть вход к Капернаумову,
вдруг, в трех шагах от него, отворилась какая-то дверь; он схватился за нее
машинально.
- Кто тут? - тревожно спросил женский голос.
- Это я... к вам, - ответил Раскольников и вошел в крошечную переднюю.
Тут, на продавленном стуле, в искривленном медном подсвечнике, стояла
свеча.
- Это вы! Господи! - слабо вскрикнула Соня и стала как вкопанная.
- Куда к вам? Сюда?
И Раскольников, стараясь не глядеть на нее, поскорей прошел в комнату.
Через минуту вошла со свечой и Соня, поставила свечку и стала сама
перед ним, совсем растерявшаяся, вся в невыразимом волнении и, видимо,
испуганная его неожиданным посещением. Вдруг краска бросилась в ее бледное
лицо, и даже слезы выступили на глазах... Ей было и тошно, и стыдно, и
сладко... Раскольников быстро отвернулся и сел на стул к столу. Мельком
успел он охватить взглядом комнату.
Это была большая комната, но чрезвычайно низкая, единственная
отдававшаяся от Капернаумовых, запертая дверь к которым находилась в стене
слева. На противоположной стороне, в стене справа, была еще другая дверь,
всегда зап