про вас рассказал... И
про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как
Катерина Ивановна у вашей постели на коленях стояла
Соня смутилась.
- Я его точно сегодня видела, - прошептала она нерешительно.
- Кого?
- Отца. Я по улице шла, там подле, на углу, в десятом часу, а он будто
впереди идет. И точно как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине
Ивановне...
- Вы гуляли?
- Да, - отрывисто прошептала Соня, опять смутившись и потупившись.
- Катерина Ивановна ведь вас чуть не била, у отца-то?
- Ах нет, что вы, что вы это, нет! - с каким-то даже испугом
посмотрела на него Соня.
- Так вы ее любите?
- Ее? Да ка-а-ак же! - протянула Соня жалобно и с страданием сложив
вдруг руки. - Ах! вы ее... Если б вы только знали. Ведь она совсем как
ребенок... Ведь у ней ум совсем как помешан... от горя. А какая она умная
была... какая великодушная... какая добрая! Вы ничего, ничего не знаете...
ах!
Соня проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая, и ломая
руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно
было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то
выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если
можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
- Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну
так что ж? Вы ничего, ничего не знаете... Это такая несчастная, ах, какая
несчастная! И больная... Она справедливости ищет... Она чистая. Она так
верит, что во всем справедливость должна быть, и требует... И хоть мучайте
ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все
нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается... Как ребенок, как
ребенок! Она справедливая, справедливая!
- А с вами что будет?
Соня посмотрела вопросительно.
- Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и
покойник на похмелье к вам же ходил просить. Ну, а теперь вот что будет?
- Не знаю, - грустно произнесла Соня.
- Они там останутся?
- Не знаю, они на той квартире должны; только хозяйка, слышно,
говорила сегодня, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что и
сама ни минуты не останется.
- С чего ж это она так храбрится? На вас надеется?
- Ах нет, не говорите так!.. Мы одно, заодно живем, - вдруг опять
взволновалась и даже раздражилась Соня, точь-в-точь как если бы
рассердилась канарейка или какая другая маленькая птичка. - Да и как же ей
быть? Ну как же, как же быть? - спрашивала она, горячась и волнуясь. - А
сколько, сколько она сегодня плакала! У ней ум мешается, вы этого не
заметили? Мешается; то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра все
прилично было, закуски были и все... то руки ломает, кровью харкает,
плачет, вдруг стучать начнет головой об стену, как в отчаянии. А потом
опять утешится, на вас она все надеется: говорит, что вы теперь ей помощник
и что она где-нибудь немного денег займет и поедет в свой город, со мною, и
пансион для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей, и
начнется у нас совсем новая, прекрасная жизнь, и целует меня, обнимает,
утешает, и ведь так верит! так верит фантазиям-то! Ну разве можно ей
противоречить? А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит корыто
сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и
упала на постель; а
про то, как вы в шесть часов пошли, а в девятом назад пришли, и про то, как
Катерина Ивановна у вашей постели на коленях стояла
Соня смутилась.
- Я его точно сегодня видела, - прошептала она нерешительно.
- Кого?
- Отца. Я по улице шла, там подле, на углу, в десятом часу, а он будто
впереди идет. И точно как будто он. Я хотела уж зайти к Катерине
Ивановне...
- Вы гуляли?
- Да, - отрывисто прошептала Соня, опять смутившись и потупившись.
- Катерина Ивановна ведь вас чуть не била, у отца-то?
- Ах нет, что вы, что вы это, нет! - с каким-то даже испугом
посмотрела на него Соня.
- Так вы ее любите?
- Ее? Да ка-а-ак же! - протянула Соня жалобно и с страданием сложив
вдруг руки. - Ах! вы ее... Если б вы только знали. Ведь она совсем как
ребенок... Ведь у ней ум совсем как помешан... от горя. А какая она умная
была... какая великодушная... какая добрая! Вы ничего, ничего не знаете...
ах!
Соня проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая, и ломая
руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно
было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то
выразить, сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если
можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
- Била! Да что вы это! Господи, била! А хоть бы и била, так что ж! Ну
так что ж? Вы ничего, ничего не знаете... Это такая несчастная, ах, какая
несчастная! И больная... Она справедливости ищет... Она чистая. Она так
верит, что во всем справедливость должна быть, и требует... И хоть мучайте
ее, а она несправедливого не сделает. Она сама не замечает, как это все
нельзя, чтобы справедливо было в людях, и раздражается... Как ребенок, как
ребенок! Она справедливая, справедливая!
- А с вами что будет?
Соня посмотрела вопросительно.
- Они ведь на вас остались. Оно, правда, и прежде все было на вас, и
покойник на похмелье к вам же ходил просить. Ну, а теперь вот что будет?
- Не знаю, - грустно произнесла Соня.
- Они там останутся?
- Не знаю, они на той квартире должны; только хозяйка, слышно,
говорила сегодня, что отказать хочет, а Катерина Ивановна говорит, что и
сама ни минуты не останется.
- С чего ж это она так храбрится? На вас надеется?
- Ах нет, не говорите так!.. Мы одно, заодно живем, - вдруг опять
взволновалась и даже раздражилась Соня, точь-в-точь как если бы
рассердилась канарейка или какая другая маленькая птичка. - Да и как же ей
быть? Ну как же, как же быть? - спрашивала она, горячась и волнуясь. - А
сколько, сколько она сегодня плакала! У ней ум мешается, вы этого не
заметили? Мешается; то тревожится, как маленькая, о том, чтобы завтра все
прилично было, закуски были и все... то руки ломает, кровью харкает,
плачет, вдруг стучать начнет головой об стену, как в отчаянии. А потом
опять утешится, на вас она все надеется: говорит, что вы теперь ей помощник
и что она где-нибудь немного денег займет и поедет в свой город, со мною, и
пансион для благородных девиц заведет, а меня возьмет надзирательницей, и
начнется у нас совсем новая, прекрасная жизнь, и целует меня, обнимает,
утешает, и ведь так верит! так верит фантазиям-то! Ну разве можно ей
противоречить? А сама-то весь-то день сегодня моет, чистит, чинит корыто
сама, с своею слабенькою-то силой, в комнату втащила, запыхалась, так и
упала на постель; а