ойдем, по
крайней мере прокормиться чем будет, и уж во всяком случае свое вернем.
У Дуни глаза блестели.
- То, что вы говорите, мне очень нравится, Дмитрий Прокофьич, -
сказала она.
- Я тут, конечно, ничего не знаю, - отозвалась Пульхерия
Александровна, - может, оно и хорошо, да опять ведь и бог знает. Ново
как-то, неизвестно. Конечно, нам остаться здесь необходимо, хоть на
некоторое время...
Она посмотрела на Родю.
- Как ты думаешь, брат? - сказала Дуня.
- Я думаю, что у него очень хорошая мысль, - ответил он. - О форме,
разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно
издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое
непременно пойдет. А что касается до того, что он умеет повести дело, так в
этом нет и сомнения: дело смыслит... Впрочем, будет еще время вам
сговориться...
- Ура! - закричал Разумихин, - теперь стойте, здесь есть одна
квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими
нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот
на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там
все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами... Да
куда ж ты, Родя?
- Как, Родя, ты уж уходишь? - даже с испугом спросила Александровна.
- В такую-то минуту! - крикнул Разумихин.
Дуня смотрела на брата с недоверчивым удивлением. В руках его была
фуражка; он готовился выйти.
- Чтой-то вы точно погребаете меня али навеки прощаетесь, - как-то
странно проговорил он.
Он как будто улыбнулся, но как будто это была и не улыбка.
- А ведь кто знает, может, и последний раз видимся, - прибавил он
нечаянно.
Он было подумал это про себя, но как-то само проговорилось вслух.
- Да что с тобой! - вскрикнула мать.
- Куда идешь ты, Родя? - как-то странно спросила Дуня.
- Так, мне очень надо, - ответил он смутно, как бы колеблясь в том,
что хотел сказать. Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.
- Я хотел сказать... идя сюда... я хотел сказать вам, маменька... и
тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время разойтись. Я себя нехорошо
чувствую, я не спокоен... я после приду, сам приду, когда... можно будет. Я
вас помню и люблю... Оставьте меня! Оставьте меня одного! Я так решил, еще
прежде... Я это наверно решил... Что бы со мною ни было, погибну я или нет,
я хочу быть один. Забудьте меня совсем. Это лучше... Не справляйтесь обо
мне. Когда надо, я сам приду или... вас позову. Может быть, все
воскреснет!.. А теперь, когда любите меня, откажитесь... Иначе, я вас
возненавижу, я чувствую... Прощайте!
- Господи! - вскрикнула Пульхерия Александровна.
И мать, и сестра были в страшном испуге; Разумихин тоже.
- Родя, Родя! Помирись с нами, будем по-прежнему! - воскликнула бедная
мать.
Он медленно повернулся к дверям и медленно пошел из комнаты. Дуня
догнала его.
- Брат! Что ты с матерью делаешь! - прошептала она со взглядом,
горевшим от негодования.
Он тяжело посмотрел на нее.
- Ничего, я приду, я буду ходить! - пробормотал он вполголоса, точно
не вполне сознавая, о чем хочет сказать, и вышел из комнаты.
- Бесчувственный, злобный эгоист! - вскрикнула Дуня.
- Он су-ма-сшедший, а не бесчувственный! Он помешанный! Неужели вы
этого не видите? Вы бесчувственная после этого!.. - горячо прошептал
Разу
крайней мере прокормиться чем будет, и уж во всяком случае свое вернем.
У Дуни глаза блестели.
- То, что вы говорите, мне очень нравится, Дмитрий Прокофьич, -
сказала она.
- Я тут, конечно, ничего не знаю, - отозвалась Пульхерия
Александровна, - может, оно и хорошо, да опять ведь и бог знает. Ново
как-то, неизвестно. Конечно, нам остаться здесь необходимо, хоть на
некоторое время...
Она посмотрела на Родю.
- Как ты думаешь, брат? - сказала Дуня.
- Я думаю, что у него очень хорошая мысль, - ответил он. - О форме,
разумеется, мечтать заранее не надо, но пять-шесть книг действительно можно
издать с несомненным успехом. Я и сам знаю одно сочинение, которое
непременно пойдет. А что касается до того, что он умеет повести дело, так в
этом нет и сомнения: дело смыслит... Впрочем, будет еще время вам
сговориться...
- Ура! - закричал Разумихин, - теперь стойте, здесь есть одна
квартира, в этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими
нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот
на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там
все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами... Да
куда ж ты, Родя?
- Как, Родя, ты уж уходишь? - даже с испугом спросила Александровна.
- В такую-то минуту! - крикнул Разумихин.
Дуня смотрела на брата с недоверчивым удивлением. В руках его была
фуражка; он готовился выйти.
- Чтой-то вы точно погребаете меня али навеки прощаетесь, - как-то
странно проговорил он.
Он как будто улыбнулся, но как будто это была и не улыбка.
- А ведь кто знает, может, и последний раз видимся, - прибавил он
нечаянно.
Он было подумал это про себя, но как-то само проговорилось вслух.
- Да что с тобой! - вскрикнула мать.
- Куда идешь ты, Родя? - как-то странно спросила Дуня.
- Так, мне очень надо, - ответил он смутно, как бы колеблясь в том,
что хотел сказать. Но в бледном лице его была какая-то резкая решимость.
- Я хотел сказать... идя сюда... я хотел сказать вам, маменька... и
тебе, Дуня, что нам лучше бы на некоторое время разойтись. Я себя нехорошо
чувствую, я не спокоен... я после приду, сам приду, когда... можно будет. Я
вас помню и люблю... Оставьте меня! Оставьте меня одного! Я так решил, еще
прежде... Я это наверно решил... Что бы со мною ни было, погибну я или нет,
я хочу быть один. Забудьте меня совсем. Это лучше... Не справляйтесь обо
мне. Когда надо, я сам приду или... вас позову. Может быть, все
воскреснет!.. А теперь, когда любите меня, откажитесь... Иначе, я вас
возненавижу, я чувствую... Прощайте!
- Господи! - вскрикнула Пульхерия Александровна.
И мать, и сестра были в страшном испуге; Разумихин тоже.
- Родя, Родя! Помирись с нами, будем по-прежнему! - воскликнула бедная
мать.
Он медленно повернулся к дверям и медленно пошел из комнаты. Дуня
догнала его.
- Брат! Что ты с матерью делаешь! - прошептала она со взглядом,
горевшим от негодования.
Он тяжело посмотрел на нее.
- Ничего, я приду, я буду ходить! - пробормотал он вполголоса, точно
не вполне сознавая, о чем хочет сказать, и вышел из комнаты.
- Бесчувственный, злобный эгоист! - вскрикнула Дуня.
- Он су-ма-сшедший, а не бесчувственный! Он помешанный! Неужели вы
этого не видите? Вы бесчувственная после этого!.. - горячо прошептал
Разу