. . . . . . .
- Нет, я, я более всех виновата! - говорила Дунечка, обнимая и целуя
мать, - я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, - я и не
воображала, чтоб это был такой недостойный человек. Если б я разглядела его
раньше, я бы ни на что не польстилась! Не вини меня, брат!
- Бог избавил! бог избавил! - бормотала Пульхерия Александровна, но
как-то бессознательно, как будто еще не совсем взяв в толк все, что
случилось.
Все радовались, через пять минут даже смеялись. Иногда только Дунечка
бледнела и сдвигала брови, припоминая случившееся. Пульхерия Александровна
и воображать не могла, что она тоже будет рада; разрыв с Лужиным
представлялся ей еще утром страшною бедой. Но Разумихин был в восторге. Он
не смел вполне его выразить, но весь дрожал как в лихорадке, как будто
пятипудовая гиря свалилась с его сердца. Теперь он имеет право отдать им
всю свою жизнь, служить им... Да мало ли что теперь! А впрочем, он еще
пугливее гнал дальнейшие мысли и боялся своего воображения. Один только
Раскольников сидел все на том же месте, почти угрюмый и даже рассеянный.
Он, всего больше настаивавший на удалении Лужина, как будто всех меньше
интересовался теперь случившимся. Дуня невольно подумала, что он все еще
очень на нее сердится, а Пульхерия Александровна приглядывалась к нему
боязливо.
- Что же сказал тебе Свидригайлов? - подошла к нему Дуня.
- Ах да, да! - вскричала Пульхерия Александровна.
Раскольников поднял голову:
- Он хочет непременно подарить тебе десять тысяч рублей и при этом
заявляет желание тебя однажды видеть в моем присутствии.
- Видеть! Ни за что на свете! - вскричала Пульхерия Александровна, - и
как он смеет ей деньги предлагать!
Затем Раскольников передал (довольно сухо) разговор свой с
Свидригайловым, пропустив о призраках Марфы Петровны, чтобы не вдаваться в
излишнюю материю и чувствуя отвращение заводить какой бы то ни было
разговор, кроме самого необходимого.
- Что же ты ему отвечал? - спросила Дуня.
- Сперва сказал, что не передам тебе ничего. Тогда он объявил, что
будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что страсть
его к тебе была блажью и что он теперь ничего к тебе не чувствует... Он не
хочет, чтобы ты вышла за Лужина... Вообще же говорил сбивчиво.
- Как ты сам его объясняешь себе, Родя? Как он тебе показался?
- Признаюсь, ничего хорошо не понимаю. Предлагает десять тысяч, а сам
говорил, что не богат. Объявляет, что хочет куда-то уехать, и через десять
минут забывает, что об этом говорил. Вдруг тоже говорит, что хочет жениться
и что ему уж невесту сватают... Конечно, у него есть цели, и всего
вероятнее - дурные. Но опять как-то странно предположить, чтоб он так глупо
приступил к делу, если б имел на тебя дурные намерения... Я, разумеется,
отказал ему, за тебя, в этих деньгах, раз навсегда. Вообще он мне очень
странным показался, и... даже... с признаками как будто помешательства. Но
я мог и ошибиться; тут просто, может быть, надувание своего рода. Смерть
Марфы Петровны, кажется, производит на него впечатление...
- Упокой, господи, ее душу! - воскликнула Пульхерия Александровна, -
вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня,
без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас
утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой, только и
рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить,
- Нет, я, я более всех виновата! - говорила Дунечка, обнимая и целуя
мать, - я польстилась на его деньги, но, клянусь, брат, - я и не
воображала, чтоб это был такой недостойный человек. Если б я разглядела его
раньше, я бы ни на что не польстилась! Не вини меня, брат!
- Бог избавил! бог избавил! - бормотала Пульхерия Александровна, но
как-то бессознательно, как будто еще не совсем взяв в толк все, что
случилось.
Все радовались, через пять минут даже смеялись. Иногда только Дунечка
бледнела и сдвигала брови, припоминая случившееся. Пульхерия Александровна
и воображать не могла, что она тоже будет рада; разрыв с Лужиным
представлялся ей еще утром страшною бедой. Но Разумихин был в восторге. Он
не смел вполне его выразить, но весь дрожал как в лихорадке, как будто
пятипудовая гиря свалилась с его сердца. Теперь он имеет право отдать им
всю свою жизнь, служить им... Да мало ли что теперь! А впрочем, он еще
пугливее гнал дальнейшие мысли и боялся своего воображения. Один только
Раскольников сидел все на том же месте, почти угрюмый и даже рассеянный.
Он, всего больше настаивавший на удалении Лужина, как будто всех меньше
интересовался теперь случившимся. Дуня невольно подумала, что он все еще
очень на нее сердится, а Пульхерия Александровна приглядывалась к нему
боязливо.
- Что же сказал тебе Свидригайлов? - подошла к нему Дуня.
- Ах да, да! - вскричала Пульхерия Александровна.
Раскольников поднял голову:
- Он хочет непременно подарить тебе десять тысяч рублей и при этом
заявляет желание тебя однажды видеть в моем присутствии.
- Видеть! Ни за что на свете! - вскричала Пульхерия Александровна, - и
как он смеет ей деньги предлагать!
Затем Раскольников передал (довольно сухо) разговор свой с
Свидригайловым, пропустив о призраках Марфы Петровны, чтобы не вдаваться в
излишнюю материю и чувствуя отвращение заводить какой бы то ни было
разговор, кроме самого необходимого.
- Что же ты ему отвечал? - спросила Дуня.
- Сперва сказал, что не передам тебе ничего. Тогда он объявил, что
будет сам, всеми средствами, доискиваться свидания. Он уверял, что страсть
его к тебе была блажью и что он теперь ничего к тебе не чувствует... Он не
хочет, чтобы ты вышла за Лужина... Вообще же говорил сбивчиво.
- Как ты сам его объясняешь себе, Родя? Как он тебе показался?
- Признаюсь, ничего хорошо не понимаю. Предлагает десять тысяч, а сам
говорил, что не богат. Объявляет, что хочет куда-то уехать, и через десять
минут забывает, что об этом говорил. Вдруг тоже говорит, что хочет жениться
и что ему уж невесту сватают... Конечно, у него есть цели, и всего
вероятнее - дурные. Но опять как-то странно предположить, чтоб он так глупо
приступил к делу, если б имел на тебя дурные намерения... Я, разумеется,
отказал ему, за тебя, в этих деньгах, раз навсегда. Вообще он мне очень
странным показался, и... даже... с признаками как будто помешательства. Но
я мог и ошибиться; тут просто, может быть, надувание своего рода. Смерть
Марфы Петровны, кажется, производит на него впечатление...
- Упокой, господи, ее душу! - воскликнула Пульхерия Александровна, -
вечно, вечно за нее бога буду молить! Ну что бы с нами было теперь, Дуня,
без этих трех тысяч! Господи, точно с неба упали! Ах, Родя, ведь у нас
утром всего три целковых за душой оставалось, и мы с Дунечкой, только и
рассчитывали, как бы часы где-нибудь поскорей заложить,