рности". А
между тем, сватаясь тогда за Дуню, он совершено уже был убежден в нелепости
всех этих сплетен, опровергнутых всенародно самой Марфой Петровной и давно
уже оставленных всем городишком, горячо оправдывавшим Дуню. Да он и сам не
отрекся бы теперь от того, что все это уже знал и тогда. И тем не менее он
все-таки высоко ценил свою решимость возвысить Дуню до себя и считал это
подвигом. Выговаривая об этом сейчас Дуне, он выговаривал свою тайную,
возлелеянную им мысль, на которую он уже не раз любовался, и понять не мог,
как другие могли не любоваться на его подвиг. Явившись тогда с визитом к
Раскольникову, он вошел с чувством благодетеля, готовящегося пожать плоды и
выслушать весьма сладкие комплименты. И уж, конечно, теперь, сходя с
лестницы, он считал себя в высочайшей степени обиженным и непризнанным.
Дуня же была ему просто необходима; отказаться от нее для него было
немыслимо. Давно уже, уже несколько лет, со сластию мечтал он о женитьбе,
но все прикапливал денег и ждал. Он с упоением помышлял, в глубочайшем
секрете, о девице благонравной и бедной (непременно бедной), очень
молоденькой, очень хорошенькой, благородной и образованной, очень
запуганной, чрезвычайно много испытавшей несчастий и вполне перед ним
приникшей, такой, которая бы всю жизнь считала его спасением своим,
благоговела перед ним, подчинялась, удивлялась ему, и только ему одному.
Сколько сцен, сколько сладостных эпизодов создал он в воображении на эту
соблазнительную и игривую тему, отдыхая в тиши от дел! И вот мечта стольких
лет почти уже осуществлялась: красота и образование Авдотьи Романовны
поразили его; беспомощное положение ее раззадорило его до крайности. Тут
являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка
гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он
чувствовал это), и такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь
за его подвиг и благоговейно уничтожится перед ним, а он-то будет
безгранично и всецело владычествовать!.. Как нарочно, незадолго перед тем,
после долгих соображений и ожиданий, он решил наконец окончательно
переменить карьеру и вступить в более обширный круг деятельности, а с тем
вместе, мало-помалу, перейти и в более высшее общество, о котором он давно
уже с сладострастием подумывал... Одним словом, он решился попробовать
Петербурга. Он знал, что женщинами можно "весьма и весьма" много выиграть.
Обаяние прелестной, добродетельной и образованной женщины могло удивительно
скрасить его дорогу, привлечь к нему, создать ореол... и вот все рушилось!
Этот теперешний внезапный, безобразный разрыв подействовал на него как удар
грома. Это была какая-то безобразная шутка, нелепость! Он только капельку
покуражился; он даже не успел и высказаться, он просто пошутил, увлекся, а
кончилось так серьезно! Наконец, ведь он уже даже любил по-своему Дуню, он
уже владычествовал над нею в мечтах своих - и вдруг!.. Нет! Завтра же,
завтра же все это надо восстановить, залечить исправить, а главное -
уничтожить этого заносчивого молокососа, мальчишку, который был всему
причиной. С болезненным ощущением припоминался ему, тоже как-то невольно,
Разумихин... но, впрочем, он скоро с этой стороны успокоился: "Еще бы и
этого-то поставить с ним рядом!" Но кого он в самом деле серьезно боялся, -
так это Свидригайлова... Одним словом, предстояло много
хлопот. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
между тем, сватаясь тогда за Дуню, он совершено уже был убежден в нелепости
всех этих сплетен, опровергнутых всенародно самой Марфой Петровной и давно
уже оставленных всем городишком, горячо оправдывавшим Дуню. Да он и сам не
отрекся бы теперь от того, что все это уже знал и тогда. И тем не менее он
все-таки высоко ценил свою решимость возвысить Дуню до себя и считал это
подвигом. Выговаривая об этом сейчас Дуне, он выговаривал свою тайную,
возлелеянную им мысль, на которую он уже не раз любовался, и понять не мог,
как другие могли не любоваться на его подвиг. Явившись тогда с визитом к
Раскольникову, он вошел с чувством благодетеля, готовящегося пожать плоды и
выслушать весьма сладкие комплименты. И уж, конечно, теперь, сходя с
лестницы, он считал себя в высочайшей степени обиженным и непризнанным.
Дуня же была ему просто необходима; отказаться от нее для него было
немыслимо. Давно уже, уже несколько лет, со сластию мечтал он о женитьбе,
но все прикапливал денег и ждал. Он с упоением помышлял, в глубочайшем
секрете, о девице благонравной и бедной (непременно бедной), очень
молоденькой, очень хорошенькой, благородной и образованной, очень
запуганной, чрезвычайно много испытавшей несчастий и вполне перед ним
приникшей, такой, которая бы всю жизнь считала его спасением своим,
благоговела перед ним, подчинялась, удивлялась ему, и только ему одному.
Сколько сцен, сколько сладостных эпизодов создал он в воображении на эту
соблазнительную и игривую тему, отдыхая в тиши от дел! И вот мечта стольких
лет почти уже осуществлялась: красота и образование Авдотьи Романовны
поразили его; беспомощное положение ее раззадорило его до крайности. Тут
являлось даже несколько более того, о чем он мечтал: явилась девушка
гордая, характерная, добродетельная, воспитанием и развитием выше его (он
чувствовал это), и такое-то существо будет рабски благодарно ему всю жизнь
за его подвиг и благоговейно уничтожится перед ним, а он-то будет
безгранично и всецело владычествовать!.. Как нарочно, незадолго перед тем,
после долгих соображений и ожиданий, он решил наконец окончательно
переменить карьеру и вступить в более обширный круг деятельности, а с тем
вместе, мало-помалу, перейти и в более высшее общество, о котором он давно
уже с сладострастием подумывал... Одним словом, он решился попробовать
Петербурга. Он знал, что женщинами можно "весьма и весьма" много выиграть.
Обаяние прелестной, добродетельной и образованной женщины могло удивительно
скрасить его дорогу, привлечь к нему, создать ореол... и вот все рушилось!
Этот теперешний внезапный, безобразный разрыв подействовал на него как удар
грома. Это была какая-то безобразная шутка, нелепость! Он только капельку
покуражился; он даже не успел и высказаться, он просто пошутил, увлекся, а
кончилось так серьезно! Наконец, ведь он уже даже любил по-своему Дуню, он
уже владычествовал над нею в мечтах своих - и вдруг!.. Нет! Завтра же,
завтра же все это надо восстановить, залечить исправить, а главное -
уничтожить этого заносчивого молокососа, мальчишку, который был всему
причиной. С болезненным ощущением припоминался ему, тоже как-то невольно,
Разумихин... но, впрочем, он скоро с этой стороны успокоился: "Еще бы и
этого-то поставить с ним рядом!" Но кого он в самом деле серьезно боялся, -
так это Свидригайлова... Одним словом, предстояло много
хлопот. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .