ж сознается против себя?
- Если б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и
работников и квартиру, - с неохотою и с видимым отвращением продолжал
отвечать Раскольников.
- Да зачем же против себя говорить?
- А потому, что только одни мужики, иль уж самые неопытные новички, на
допросах прямо и сряду во всем запираются. Чуть-чуть же человек развитой и
бывалый, непременно и по возможности старается сознаться во всех внешних и
неустранимых фактах; только причины им другие подыскивает, черту такую
свою, особенную и неожиданную ввернет, которая совершенно им другое
значение придаст и в другом свете их выставит. Порфирий мог именно
рассчитывать, что я непременно буду так отвечать и непременно скажу, что
видел, для правдоподобия, и при этом вверну что-нибудь в объяснение...
- Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и
быть не могло и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом
часу. На пустом бы и сбил!
- Да на это-то он и рассчитывал, что я не успею сообразить, и именно
поспешу отвечать правдоподобнее да и забуду, что за два дня работников быть
не могло.
- Да как же это забыть?
- Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются
хитрые-то люди. Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на
простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем надо сбивать.
Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь...
- Подлец же он после этого!
Раскольников не мог не засмеяться. Но в ту же минуту странными
пункта и окончательно установил его мнение.
проговорил последнее объяснение, тогда как весь предыдущий разговор он
поддерживал с угрюмым отвращением, видимо из целей, по необходимости.
"Во вкус вхожу в иных пунктах!" - подумал он про себя.
Но почти в ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен, как будто
неожиданная и тревожная мысль поразила его. Беспокойство его увеличивалось.
Они дошли уже до входа в нумера Бакалеева.
- Ступай один, - сказал вдруг Раскольников, - я сейчас ворочусь.
- Куда ты? Да мы уж пришли!
- Мне надо, надо; дело... приду через полчаса... Скажи там.
- Воля твоя, я пойду за тобой!
- Что ж, и ты меня хочешь замучить! - вскричал он с таким горьким
раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки
опустились. Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот
быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав
кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон,
поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием
Пульхерию Александровну.
Когда Раскольников пришел к своему дому, виски его были смочены потом
и дышал он тяжело. Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую
квартиру свою и тотчас же заперся на крюк. Затем, испуганно и безумно,
бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи,
засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая
все закоулки и все складки обой. Не найдя ничего, он встал и глубоко
перевел дыхание. Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг
вообразилось, что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже
бумажка, в которую они были завернуты, с отметкою старухиною рукой, могла
как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом
вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою у
- Если б я то дело сделал, то уж непременно бы сказал, что видел и
работников и квартиру, - с неохотою и с видимым отвращением продолжал
отвечать Раскольников.
- Да зачем же против себя говорить?
- А потому, что только одни мужики, иль уж самые неопытные новички, на
допросах прямо и сряду во всем запираются. Чуть-чуть же человек развитой и
бывалый, непременно и по возможности старается сознаться во всех внешних и
неустранимых фактах; только причины им другие подыскивает, черту такую
свою, особенную и неожиданную ввернет, которая совершенно им другое
значение придаст и в другом свете их выставит. Порфирий мог именно
рассчитывать, что я непременно буду так отвечать и непременно скажу, что
видел, для правдоподобия, и при этом вверну что-нибудь в объяснение...
- Да ведь он бы тебе тотчас и сказал, что за два дня работников там и
быть не могло и что, стало быть, ты именно был в день убийства, в восьмом
часу. На пустом бы и сбил!
- Да на это-то он и рассчитывал, что я не успею сообразить, и именно
поспешу отвечать правдоподобнее да и забуду, что за два дня работников быть
не могло.
- Да как же это забыть?
- Всего легче! На таких-то пустейших вещах всего легче и сбиваются
хитрые-то люди. Чем хитрей человек, тем он меньше подозревает, что его на
простом собьют. Хитрейшего человека именно на простейшем надо сбивать.
Порфирий совсем не так глуп, как ты думаешь...
- Подлец же он после этого!
Раскольников не мог не засмеяться. Но в ту же минуту странными
пункта и окончательно установил его мнение.
проговорил последнее объяснение, тогда как весь предыдущий разговор он
поддерживал с угрюмым отвращением, видимо из целей, по необходимости.
"Во вкус вхожу в иных пунктах!" - подумал он про себя.
Но почти в ту же минуту он как-то вдруг стал беспокоен, как будто
неожиданная и тревожная мысль поразила его. Беспокойство его увеличивалось.
Они дошли уже до входа в нумера Бакалеева.
- Ступай один, - сказал вдруг Раскольников, - я сейчас ворочусь.
- Куда ты? Да мы уж пришли!
- Мне надо, надо; дело... приду через полчаса... Скажи там.
- Воля твоя, я пойду за тобой!
- Что ж, и ты меня хочешь замучить! - вскричал он с таким горьким
раздражением, с таким отчаянием во взгляде, что у Разумихина руки
опустились. Несколько времени он стоял на крыльце и угрюмо смотрел, как тот
быстро шагал по направлению к своему переулку. Наконец, стиснув зубы и сжав
кулаки, тут же поклявшись, что сегодня же выжмет всего Порфирия, как лимон,
поднялся наверх успокоивать уже встревоженную долгим их отсутствием
Пульхерию Александровну.
Когда Раскольников пришел к своему дому, виски его были смочены потом
и дышал он тяжело. Поспешно поднялся он по лестнице, вошел в незапертую
квартиру свою и тотчас же заперся на крюк. Затем, испуганно и безумно,
бросился к углу, к той самой дыре в обоях, в которой тогда лежали вещи,
засунул в нее руку и несколько минут тщательно обшаривал дыру, перебирая
все закоулки и все складки обой. Не найдя ничего, он встал и глубоко
перевел дыхание. Подходя давеча уже к крыльцу Бакалеева, ему вдруг
вообразилось, что какая-нибудь вещь, какая-нибудь цепочка, запонка или даже
бумажка, в которую они были завернуты, с отметкою старухиною рукой, могла
как-нибудь тогда проскользнуть и затеряться в какой-нибудь щелочке, а потом
вдруг выступить перед ним неожиданною и неотразимою у