на нем; глаза его
были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Он ни о чем не думал. Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей,
какие-то представления, без порядка и связи, - лица людей, виденных им еще
в детстве или встреченных где-нибудь один только раз и об которых он
никогда бы и не вспомнил; колокольня В-й церкви; биллиард в одном трактире
и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной
лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и
засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон
колоколов... Предметы сменялись и крутились, как вихрь. Иные ему даже
нравились, и он цеплялся за них, но они погасали, и вообще что-то давило
его внутри, но не очень. Иногда даже было хорошо... Легкий озноб не
проходил, и это тоже было почти хорошо ощущать.
Он услышал поспешные шаги Разумихина и голос его, закрыл глаза и
притворился спящим. Разумихин отворил дверь и некоторое время стоял на
пороге, как бы раздумывая. Потом тихо шагнул в комнату и осторожно подошел
к дивану. Послышался шепот Настасьи:
- Не замай; пущай выспится; опосля поест.
- И впрямь, - отвечал Разумихин.
Оба осторожно вышли и притворили дверь. Прошло еще с полчаса.
Раскольников открыл глаза и вскинулся опять навзничь, заломив руки за
голову...
"Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что
видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел?
Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть - разве
это возможно?.. Гм... - продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, - а
футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики?
Стотысячную черточку просмотришь - вот и улика в пирамиду египетскую! Муха
летала, она видела! Разве этак возможно?"
И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически
ослабел.
"Я это должен был знать, - думал он с горькою усмешкой, - и как смел
я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться! Я обязан был
заранее знать... Э! да ведь я же заранее и знал!.." - прошептал он в
отчаянии.
Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию:
"Нет, - те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все
разрешается, - громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в
Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается
каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; - а стало быть, и
все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!"
Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его:
"Наполеон, пирамиды, Ватерлоо - и тощая гаденькая регистраторша,
старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, - ну каково это
переварить хоть бы Порфирию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика
помешает: "полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке"! Эх,
дрянь!.."
Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в
лихорадочно-восторженное настроение.
"Старушонка вздор! - думал он горячо и порывисто, - старуха, пожалуй
что, и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь... я
переступить поскорее хотел... я не человека убил, я принцип убил!
Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне
остался... Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается...
Принцип? За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый
народ и торговый; "об
были закрыты. Так пролежал он с полчаса.
Он ни о чем не думал. Так, были какие-то мысли или обрывки мыслей,
какие-то представления, без порядка и связи, - лица людей, виденных им еще
в детстве или встреченных где-нибудь один только раз и об которых он
никогда бы и не вспомнил; колокольня В-й церкви; биллиард в одном трактире
и какой-то офицер у биллиарда, запах сигар в какой-то подвальной табачной
лавочке, распивочная, черная лестница, совсем темная, вся залитая помоями и
засыпанная яичными скорлупами, а откуда-то доносится воскресный звон
колоколов... Предметы сменялись и крутились, как вихрь. Иные ему даже
нравились, и он цеплялся за них, но они погасали, и вообще что-то давило
его внутри, но не очень. Иногда даже было хорошо... Легкий озноб не
проходил, и это тоже было почти хорошо ощущать.
Он услышал поспешные шаги Разумихина и голос его, закрыл глаза и
притворился спящим. Разумихин отворил дверь и некоторое время стоял на
пороге, как бы раздумывая. Потом тихо шагнул в комнату и осторожно подошел
к дивану. Послышался шепот Настасьи:
- Не замай; пущай выспится; опосля поест.
- И впрямь, - отвечал Разумихин.
Оба осторожно вышли и притворили дверь. Прошло еще с полчаса.
Раскольников открыл глаза и вскинулся опять навзничь, заломив руки за
голову...
"Кто он? Кто этот вышедший из-под земли человек? Где был он и что
видел? Он видел все, это несомненно. Где ж он тогда стоял и откуда смотрел?
Почему он только теперь выходит из-под полу? И как мог он видеть - разве
это возможно?.. Гм... - продолжал Раскольников, холодея и вздрагивая, - а
футляр, который нашел Николай за дверью: разве это тоже возможно? Улики?
Стотысячную черточку просмотришь - вот и улика в пирамиду египетскую! Муха
летала, она видела! Разве этак возможно?"
И он с омерзением почувствовал вдруг, как он ослабел, физически
ослабел.
"Я это должен был знать, - думал он с горькою усмешкой, - и как смел
я, зная себя, предчувствуя себя, брать топор и кровавиться! Я обязан был
заранее знать... Э! да ведь я же заранее и знал!.." - прошептал он в
отчаянии.
Порою он останавливался неподвижно перед какою-нибудь мыслию:
"Нет, - те люди не так сделаны; настоящий властелин, кому все
разрешается, - громит Тулон, делает резню в Париже, забывает армию в
Египте, тратит полмиллиона людей в московском походе и отделывается
каламбуром в Вильне; и ему же, по смерти, ставят кумиры; - а стало быть, и
все разрешается. Нет, на этаких людях, видно, не тело, а бронза!"
Одна внезапная посторонняя мысль вдруг почти рассмешила его:
"Наполеон, пирамиды, Ватерлоо - и тощая гаденькая регистраторша,
старушонка, процентщица, с красною укладкою под кроватью, - ну каково это
переварить хоть бы Порфирию Петровичу!.. Где ж им переварить!.. Эстетика
помешает: "полезет ли, дескать, Наполеон под кровать к старушонке"! Эх,
дрянь!.."
Минутами он чувствовал, что как бы бредит: он впадал в
лихорадочно-восторженное настроение.
"Старушонка вздор! - думал он горячо и порывисто, - старуха, пожалуй
что, и ошибка, не в ней и дело! Старуха была только болезнь... я
переступить поскорее хотел... я не человека убил, я принцип убил!
Принцип-то я и убил, а переступить-то не переступил, на этой стороне
остался... Только и сумел, что убить. Да и того не сумел, оказывается...
Принцип? За что давеча дурачок Разумихин социалистов бранил? Трудолюбивый
народ и торговый; "об