улся Раскольников, - не я в этом виноват. Так
есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я
кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками,
тюрьмами, судебными следователями, каторгами, - чего же беспокоиться? И
ищите вора!..
- Ну, а коль сыщем?
- Туда ему и дорога.
- Вы-таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?
- Да какое вам до нее дело?
- Да так уж, по гуманности-с.
- У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание
ему, - опричь каторги.
- Ну а действительно-то гениальные, - нахмурясь, спросил Разумихин, -
вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать
совсем, даже за кровь пролитую?
- Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть
страдает, если жаль жертву... Страдание и боль всегда обязательны для
широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется,
должны ощущать на свете великую грусть, - прибавил он вдруг задумчиво, даже
не в тон разговора.
Он поднял глаза, вдумчиво посмотрел на всех, улыбнулся, взял фуражку.
Он был слишком спокоен сравнительно с тем, как вошел давеча, и чувствовал
это. Все встали.
- Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть,
- заключил опять Порфирий Петрович, - позвольте еще вопросик один (очень уж
я вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить,
единственно только чтобы не забыть-с...
- Хорошо, скажите вашу идейку, - серьезный и бледный стоял перед ним в
ожидании Раскольникова
- Ведь вот-с... право, не знаю, как бы удачнее выразиться... идейка-то
уж слишком игривенькая... психологическая-с... Ведь вот-с, когда вы вашу
статейку-то сочиняли, - ведь уж быть того не может, хе-хе! чтобы вы сами
себя не считали, ну хоть на капельку, - тоже человеком "необыкновенным" и
говорящим новое слово, - в вашем то есть смысле-с... Ведь так-с?
- Очень может быть, - презрительно ответил Раскольников.
Разумихин сделал движение.
- А коль так-с, то неужели вы бы сами решились - ну там ввиду
житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования
как-нибудь всему человечеству - перешагнуть через препятствие-то?.. Ну,
например, убить и ограбить?..
И он как-то вдруг опять подмигнул ему левым глазом и рассмеялся
неслышно, - точь-в-точь как давеча.
- Если б я и перешагнул, то уж, конечно, бы вам не сказал, - с
вызывающим, надменным презрением ответил Раскольников.
- Нет-с, это ведь я так только интересуюсь, собственно, для уразумения
вашей статьи, в литературном только одном отношении-с...
"Фу, как это явно и нагло!" - с отвращением подумал Раскольников.
- Позвольте вам заметить, - отвечал он сухо, - что Магометом иль
Наполеоном я себя не считаю... ни кем бы то ни было из подобных лиц,
следственно, и не могу, не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения
о том, как бы я поступил.
- Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?
- с страшною фамильярностию произнес вдруг Порфирий. Даже в интонации его
голоса было на этот раз нечто уж особенно ясное.
- Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой
неделе топором укокошил? - брякнул вдруг из угла Заметов.
Раскольников молчал и пристально, твердо смотрел на Порфирия.
Разумихин мрачно нахмурился. Ему уж и прежде стало как будто что-то
есть и будет всегда. Вот он (он кивнул на Разумихина) говорил сейчас, что я
кровь разрешаю. Так что же? Общество ведь слишком обеспечено ссылками,
тюрьмами, судебными следователями, каторгами, - чего же беспокоиться? И
ищите вора!..
- Ну, а коль сыщем?
- Туда ему и дорога.
- Вы-таки логичны. Ну-с, а насчет его совести-то?
- Да какое вам до нее дело?
- Да так уж, по гуманности-с.
- У кого есть она, тот страдай, коль сознает ошибку. Это и наказание
ему, - опричь каторги.
- Ну а действительно-то гениальные, - нахмурясь, спросил Разумихин, -
вот те-то, которым резать-то право дано, те так уж и должны не страдать
совсем, даже за кровь пролитую?
- Зачем тут слово: должны? Тут нет ни позволения, ни запрещения. Пусть
страдает, если жаль жертву... Страдание и боль всегда обязательны для
широкого сознания и глубокого сердца. Истинно великие люди, мне кажется,
должны ощущать на свете великую грусть, - прибавил он вдруг задумчиво, даже
не в тон разговора.
Он поднял глаза, вдумчиво посмотрел на всех, улыбнулся, взял фуражку.
Он был слишком спокоен сравнительно с тем, как вошел давеча, и чувствовал
это. Все встали.
- Ну-с, браните меня или нет, сердитесь иль нет, а я не могу утерпеть,
- заключил опять Порфирий Петрович, - позвольте еще вопросик один (очень уж
я вас беспокою-с!), одну только маленькую идейку хотел пропустить,
единственно только чтобы не забыть-с...
- Хорошо, скажите вашу идейку, - серьезный и бледный стоял перед ним в
ожидании Раскольникова
- Ведь вот-с... право, не знаю, как бы удачнее выразиться... идейка-то
уж слишком игривенькая... психологическая-с... Ведь вот-с, когда вы вашу
статейку-то сочиняли, - ведь уж быть того не может, хе-хе! чтобы вы сами
себя не считали, ну хоть на капельку, - тоже человеком "необыкновенным" и
говорящим новое слово, - в вашем то есть смысле-с... Ведь так-с?
- Очень может быть, - презрительно ответил Раскольников.
Разумихин сделал движение.
- А коль так-с, то неужели вы бы сами решились - ну там ввиду
житейских каких-нибудь неудач и стеснений или для споспешествования
как-нибудь всему человечеству - перешагнуть через препятствие-то?.. Ну,
например, убить и ограбить?..
И он как-то вдруг опять подмигнул ему левым глазом и рассмеялся
неслышно, - точь-в-точь как давеча.
- Если б я и перешагнул, то уж, конечно, бы вам не сказал, - с
вызывающим, надменным презрением ответил Раскольников.
- Нет-с, это ведь я так только интересуюсь, собственно, для уразумения
вашей статьи, в литературном только одном отношении-с...
"Фу, как это явно и нагло!" - с отвращением подумал Раскольников.
- Позвольте вам заметить, - отвечал он сухо, - что Магометом иль
Наполеоном я себя не считаю... ни кем бы то ни было из подобных лиц,
следственно, и не могу, не быв ими, дать вам удовлетворительного объяснения
о том, как бы я поступил.
- Ну, полноте, кто ж у нас на Руси себя Наполеоном теперь не считает?
- с страшною фамильярностию произнес вдруг Порфирий. Даже в интонации его
голоса было на этот раз нечто уж особенно ясное.
- Уж не Наполеон ли какой будущий и нашу Алену Ивановну на прошлой
неделе топором укокошил? - брякнул вдруг из угла Заметов.
Раскольников молчал и пристально, твердо смотрел на Порфирия.
Разумихин мрачно нахмурился. Ему уж и прежде стало как будто что-то