щим счастием" занимаются... Нет, мне жизнь однажды
дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться "всеобщего
счастья". Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить. Что ж? Я только не
захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в
ожидании "всеобщего счастия". "Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие
и оттого ощущаю спокойствие сердца". Ха-ха! Зачем же вы меня-то пропустили?
Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу... Эх, эстетическая я вошь, и
больше ничего, - прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный. - Да, я
действительно вошь, - продолжал он, с злорадством прилепившись к мысли,
роясь в ней, играя и потешаясь ею, - и уж по тому одному, что, во-первых,
теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц
всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей,
дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную
цель, - ха-ха! Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил
наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую
наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько
мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть,
так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию - ха-ха!)... Потому,
потому я окончательно вошь, - прибавил он, скрежеща зубами, - потому что
сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее
предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью! Да разве с
этаким ужасом что-нибудь может сравниться! О, пошлость! О, подлость!.. О,
как я понимаю "пророка" , с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся
"дрожащая тварь"! Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек
улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже
и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое
это дело!.. О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!"
Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись,
неподвижный взгляд был устремлен в потолок.
"Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их
ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить... Давеча я
подошел и поцеловал мать, я помню... Обнимать и думать, что если б она
узнала, то... разве сказать ей тогда? От меня это станется... Гм! она
должна быть такая же, как и я, - прибавил он, думая с усилием, как будто
борясь с охватывавшим его бредом. - О, как я ненавижу теперь старушонку!
Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась! Бедная Лизавета! Зачем она
тут подвернулась!.. Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю,
точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими...
Милые!.. Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?.. Они все отдают...
глядят кротко и тихо... Соня, Соня! Тихая Соня!.."
Он забылся; странным показалось ему, что он не помнит, как мог он
очутиться на улице. Был уже поздний вечер. Сумерки сгущались, полная луна
светлела все ярче и ярче; но как-то особенно душно было в воздухе. Люди
толпой шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились по домам,
другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой. Раскольников шел
грустный и озабоченный: он очень хорошо помнил, что вышел из дому с
каким-то намерением, что надо было что-то сделать и поспешить, но что
именно - он позабыл. Вдруг он остановился и увидел, что на другой стороне
улицы, на тротуаре, стоит человек и машет ему рукой. Он
дается, и никогда ее больше не будет: я не хочу дожидаться "всеобщего
счастья". Я и сам хочу жить, а то лучше уж и не жить. Что ж? Я только не
захотел проходить мимо голодной матери, зажимая в кармане свой рубль, в
ожидании "всеобщего счастия". "Несу, дескать, кирпичик на всеобщее счастие
и оттого ощущаю спокойствие сердца". Ха-ха! Зачем же вы меня-то пропустили?
Я ведь всего однажды живу, я ведь тоже хочу... Эх, эстетическая я вошь, и
больше ничего, - прибавил он вдруг рассмеявшись, как помешанный. - Да, я
действительно вошь, - продолжал он, с злорадством прилепившись к мысли,
роясь в ней, играя и потешаясь ею, - и уж по тому одному, что, во-первых,
теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц
всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей,
дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и приятную
цель, - ха-ха! Потому, в-третьих, что возможную справедливость положил
наблюдать в исполнении, вес и меру, и арифметику: из всех вшей выбрал самую
наибесполезнейшую и, убив ее, положил взять у ней ровно столько, сколько
мне надо для первого шага, и ни больше ни меньше (а остальное, стало быть,
так и пошло бы на монастырь, по духовному завещанию - ха-ха!)... Потому,
потому я окончательно вошь, - прибавил он, скрежеща зубами, - потому что
сам-то я, может быть, еще сквернее и гаже, чем убитая вошь, и заранее
предчувствовал, что скажу себе это уже после того, как убью! Да разве с
этаким ужасом что-нибудь может сравниться! О, пошлость! О, подлость!.. О,
как я понимаю "пророка" , с саблей, на коне. Велит Аллах, и повинуйся
"дрожащая тварь"! Прав, прав "пророк", когда ставит где-нибудь поперек
улицы хор-р-рошую батарею и дует в правого и виноватого, не удостоивая даже
и объясниться! Повинуйся, дрожащая тварь, и - не желай, потому - не твое
это дело!.. О, ни за что, ни за что не прощу старушонке!"
Волосы его были смочены потом, вздрагивавшие губы запеклись,
неподвижный взгляд был устремлен в потолок.
"Мать, сестра, как любил я их! Отчего теперь я их ненавижу? Да, я их
ненавижу, физически ненавижу, подле себя не могу выносить... Давеча я
подошел и поцеловал мать, я помню... Обнимать и думать, что если б она
узнала, то... разве сказать ей тогда? От меня это станется... Гм! она
должна быть такая же, как и я, - прибавил он, думая с усилием, как будто
борясь с охватывавшим его бредом. - О, как я ненавижу теперь старушонку!
Кажется, бы другой раз убил, если б очнулась! Бедная Лизавета! Зачем она
тут подвернулась!.. Странно, однако ж, почему я об ней почти и не думаю,
точно и не убивал?.. Лизавета! Соня! Бедные, кроткие, с глазами кроткими...
Милые!.. Зачем они не плачут? Зачем они не стонут?.. Они все отдают...
глядят кротко и тихо... Соня, Соня! Тихая Соня!.."
Он забылся; странным показалось ему, что он не помнит, как мог он
очутиться на улице. Был уже поздний вечер. Сумерки сгущались, полная луна
светлела все ярче и ярче; но как-то особенно душно было в воздухе. Люди
толпой шли по улицам; ремесленники и занятые люди расходились по домам,
другие гуляли; пахло известью, пылью, стоячею водой. Раскольников шел
грустный и озабоченный: он очень хорошо помнил, что вышел из дому с
каким-то намерением, что надо было что-то сделать и поспешить, но что
именно - он позабыл. Вдруг он остановился и увидел, что на другой стороне
улицы, на тротуаре, стоит человек и машет ему рукой. Он