Разумихин поминутно останавливался дорогою в жару разговора, смущенный и
взволнованный уже тем одним, что они в первый раз заговорили об этом ясно.
- Не верь! - отвечал Раскольников с холодною и небрежною усмешкой, -
ты, по своему обычаю, не замечал ничего, а я взвешивал каждое слово.
- Ты мнителен, потому и взвешивал... Гм... действительно, я согласен,
тон Порфирия был довольно странный, и особенно этот подлец Заметов!.. Ты
прав, в нем что-то было, - но почему? Почему?
- За ночь передумал.
- Но напротив же, напротив! Если б у них была эта безмозглая мысль,
так они бы всеми силами постарались ее припрятать и скрыть свои карты,
чтобы потом поймать... А теперь - это нагло и неосторожно!
- Если б у них были факты, то есть настоящие факты, или хоть
сколько-нибудь основательные подозрения, тогда бы они действительно
постарались скрыть игру: в надежде еще более выиграть (а впрочем, давно бы
уж обыск сделали!). Но у них нет факта, ни одного, - все мираж, все о двух
концах, одна идея летучая - вот они и стараются наглостью сбить. А может, и
сам озлился, что фактов нет, с досады прорвался. А может, и намерение какое
имеет... Он человек, кажется, умный... Может, напугать меня хотел тем, что
знает... Тут, брат, своя психология... А впрочем, гадко это все объяснять.
Оставь!
- И оскорбительно, оскорбительно! Я понимаю тебя! Но... Как как мы уже
теперь заговорили ясно (а это отлично, что заговорили наконец ясно, я рад!)
- то уж я тебе прямо теперь признаюсь, что давно это в них замечал, эту
мысль, во все это время, разумеется, в чуть-чутошном только виде, в
ползучем, но зачем же хоть и в ползучем! Как они смеют? Где, где у них эти
корни таятся? Если б ты знал, как я бесился! Как: из-за того, что бедный
студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с
бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный,
самолюбивый, знающий себе цену, и шесть месяцев у себя в углу никого не
видавший, в рубище и в сапогах без подметок, - стоит перед какими-то
кварташками и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед
носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая
краска, тридцать градусов Реомюра, спертый воздух, куча людей, рассказ об
убийстве лица, у которого был накануне, и все это - на голодное брюхо! Да
как тут не случиться обмороку! И на этом-то, на этом все основать! Черт
возьми! Я понимаю, что это досадно, но на твоем месте, Родька, я бы
захохотал всем в глаза, или лучше: на-пле-вал бы всем в рожу, да погуще, да
раскидал бы на все стороны десятка два плюх, умненько, как и всегда их надо
давать, да тем бы и покончил. Плюнь! Ободрись! Стыдно!
"Он, однако ж, это хорошо изложил", - подумал Раскольников .
- Плюнь? А завтра опять допрос! - проговорил он с горечью, - неужели ж
мне с ними в объяснение войти? Мне и то досадно, что вчера я унизился в
трактире до Заметова...
- Черт возьми! Пойду сам к Порфирию! И уж прижму ж я его,
по-родственному; пусть выложит мне все до корней! А уж Заметова...
"Наконец-то догадался!" - подумал Раскольников.
- Стой! - закричал Разумихин, хватая вдруг его за плечо, - стой! Ты
наврал! Я надумался: ты наврал! Ну какой это подвох? Ты говоришь, что
вопрос о работниках был подвох? Раскуси: ну если б это ты сделал, мог ли б
ты проговориться, что видел, как мазали квартиру... и работников? Напротив:
ничего не видал, если бы даже и видел! Кто