очем,
это, может быть, только так показалось Раскольникову, потому что
продолжалось одно мгновение. По крайней мере, что-то такое было.
Раскольников побожился, бы, что он ему подмигнул, черт знает для чего.
"Знает!" - промелькнуло в нем как молния.
- Извините, что такими пустяками беспокоил, - продолжал он, несколько
сбившись, - вещи мои стоят всего пять рублей, но они мне особенно дороги,
как память тех, от кого достались, и, признаюсь, я, как узнал, очень
испугался...
- То-то ты так вспорхнулся вчера, когда я Зосимову сболтнул, что
Порфирий закладчиков опрашивает! - ввернул Разумихин, с видимым намерением.
Это уже было невыносимо. Раскольников не вытерпел и злобно сверкнул на
него загоревшимися гневом черными своими глазами. Тотчас же и опомнился.
- Ты, брат, кажется, надо мной подсмеиваешься? - обратился он к нему,
с ловко выделанным раздражением. - Я согласен, что, может быть, уже слишком
забочусь об этакой дряни, на твои глаза; но нельзя же считать меня за это
ни эгоистом, ни жадным, и, на мои глаза, эти две ничтожные вещицы могут
быть вовсе не дрянь. Я тебе уже говорил сейчас, что эти серебряные часы,
которым грош цена, единственная вещь, что после отца осталась. Надо мной
смейся, но ко мне мать приехала, - повернулся он вдруг к Порфирию, - и если
б она узнала, - отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь
особенно, чтобы задрожал голос, - что эти часы пропали, то, клянусь, она
была бы в отчаянии! Женщины!
- Да вовсе же нет! Я вовсе не в том смысле! Я совершенно напротив! -
кричал огорченный Разумихин.
"Хорошо ли? Натурально ли? Не преувеличил ли? - трепетал про себя
Раскольников. - Зачем сказал: "женщины"?"
- А к вам матушка приехала? - осведомился для чего-то Порфирий
Петрович.
- Да.
- Когда же это-с?
- Вчера вечером.
Порфирий помолчал, как бы соображая.
- Вещи ваши ни в каком случае и не могли пропасть, - спокойно и
холодно продолжал он. - Ведь я уже давно вас здесь поджидаю.
И как ни в чем не бывало, он заботливо стал подставлять пепельницу
Разумихину, беспощадно сорившему на ковер папироской. Раскольников
вздрогнул, но Порфирий как будто и не глядел, все еще озабоченный
папироской Разумихина.
- Что-о? Поджидал! Да ты разве знал, что и он там закладывал? -
крикнул Разумихин.
Порфирий Петрович прямо обратился к Раскольникову:
- Ваши обе вещи, кольцо и часы, были у ней под одну бумажку завернуты,
а на бумажке ваше имя карандашом четко обозначено, ровно как и число
месяца, когда она их от вас получила...
- Как это вы так заметливы?.. - неловко усмехнулся было Раскольников,
особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза; но не смог утерпеть и вдруг
прибавил: - Я потому так заметил сейчас, что, вероятно, очень много было
закладчиков... так что вам трудно было бы их всех помнить... А вы,
напротив, так отчетливо всех их помните, и... и...
"Глупо! Слабо! Зачем я это прибавил!"
- А почти все закладчики теперь уж известны, так что вы только одни и
не изволили пожаловать, - ответил Порфирий с чуть приметным оттенком
насмешливости.
- Я не совсем был здоров.
- И об этом слышал-с. Слышал даже, что уж очень были чем-то
расстроены. Вы и теперь как будто бледны?
- Совсем не бледен... напротив, совсем здоров! - грубо и злобно
отрезал Раскольников, вдруг переменяя тон. Злоба в нем накипала, и он не
мог подавить ее. "А в зло
это, может быть, только так показалось Раскольникову, потому что
продолжалось одно мгновение. По крайней мере, что-то такое было.
Раскольников побожился, бы, что он ему подмигнул, черт знает для чего.
"Знает!" - промелькнуло в нем как молния.
- Извините, что такими пустяками беспокоил, - продолжал он, несколько
сбившись, - вещи мои стоят всего пять рублей, но они мне особенно дороги,
как память тех, от кого достались, и, признаюсь, я, как узнал, очень
испугался...
- То-то ты так вспорхнулся вчера, когда я Зосимову сболтнул, что
Порфирий закладчиков опрашивает! - ввернул Разумихин, с видимым намерением.
Это уже было невыносимо. Раскольников не вытерпел и злобно сверкнул на
него загоревшимися гневом черными своими глазами. Тотчас же и опомнился.
- Ты, брат, кажется, надо мной подсмеиваешься? - обратился он к нему,
с ловко выделанным раздражением. - Я согласен, что, может быть, уже слишком
забочусь об этакой дряни, на твои глаза; но нельзя же считать меня за это
ни эгоистом, ни жадным, и, на мои глаза, эти две ничтожные вещицы могут
быть вовсе не дрянь. Я тебе уже говорил сейчас, что эти серебряные часы,
которым грош цена, единственная вещь, что после отца осталась. Надо мной
смейся, но ко мне мать приехала, - повернулся он вдруг к Порфирию, - и если
б она узнала, - отвернулся он опять поскорей к Разумихину, стараясь
особенно, чтобы задрожал голос, - что эти часы пропали, то, клянусь, она
была бы в отчаянии! Женщины!
- Да вовсе же нет! Я вовсе не в том смысле! Я совершенно напротив! -
кричал огорченный Разумихин.
"Хорошо ли? Натурально ли? Не преувеличил ли? - трепетал про себя
Раскольников. - Зачем сказал: "женщины"?"
- А к вам матушка приехала? - осведомился для чего-то Порфирий
Петрович.
- Да.
- Когда же это-с?
- Вчера вечером.
Порфирий помолчал, как бы соображая.
- Вещи ваши ни в каком случае и не могли пропасть, - спокойно и
холодно продолжал он. - Ведь я уже давно вас здесь поджидаю.
И как ни в чем не бывало, он заботливо стал подставлять пепельницу
Разумихину, беспощадно сорившему на ковер папироской. Раскольников
вздрогнул, но Порфирий как будто и не глядел, все еще озабоченный
папироской Разумихина.
- Что-о? Поджидал! Да ты разве знал, что и он там закладывал? -
крикнул Разумихин.
Порфирий Петрович прямо обратился к Раскольникову:
- Ваши обе вещи, кольцо и часы, были у ней под одну бумажку завернуты,
а на бумажке ваше имя карандашом четко обозначено, ровно как и число
месяца, когда она их от вас получила...
- Как это вы так заметливы?.. - неловко усмехнулся было Раскольников,
особенно стараясь смотреть ему прямо в глаза; но не смог утерпеть и вдруг
прибавил: - Я потому так заметил сейчас, что, вероятно, очень много было
закладчиков... так что вам трудно было бы их всех помнить... А вы,
напротив, так отчетливо всех их помните, и... и...
"Глупо! Слабо! Зачем я это прибавил!"
- А почти все закладчики теперь уж известны, так что вы только одни и
не изволили пожаловать, - ответил Порфирий с чуть приметным оттенком
насмешливости.
- Я не совсем был здоров.
- И об этом слышал-с. Слышал даже, что уж очень были чем-то
расстроены. Вы и теперь как будто бледны?
- Совсем не бледен... напротив, совсем здоров! - грубо и злобно
отрезал Раскольников, вдруг переменяя тон. Злоба в нем накипала, и он не
мог подавить ее. "А в зло