застанем, - торопился Разумихин. - Это, брат, славный
парень, увидишь! Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в
другом отношении говорю неуклюж. Малый умный, умный, очень даже неглупый,
только какой-то склад мыслей особенный... Недоверчив, скептик, циник...
надувать любит, то есть не надувать, а дурачить... Ну и материальный старый
метод... А дело знает, знает... Он одно дело, прошлого года, такое об
убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны! Очень, очень,
очень желает с тобой познакомиться!
- Да с какой же стати очень-то?
- То есть не то чтобы... видишь, в последнее время, вот как ты
заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать... Ну, он слушал...
и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по
обстоятельствам, то сказал: "Как жаль!" Я и заключил... то есть все это
вместе, не одно ведь это; вчера Заметов... Видишь, Родя, я тебе что-то
вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли... так я, брат, боюсь, чтоб ты
не преувеличил, видишь...
- Что это? Что меня сумасшедшим-то считают? Да, может, и правда.
Он напряженно усмехнулся.
- Да... да... то есть тьфу, нет!.. Ну, да все, что я говорил (и про
другое тут же), это все было вздор и с похмелья.
- Да чего ты извиняешься! Как это мне все надоело! - крикнул
Раскольников с преувеличенною раздражительностию. Он, впрочем, отчасти
притворился.
- Знаю, знаю, понимаю. Будь уверен, что понимаю. Стыдно и говорить
даже...
- А коль стыдно, так и не говори!
Оба замолчали. Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с
отвращением это чувствовал. Тревожило его и то, чт`о Разумихин сейчас
говорил о Порфирии.
"Этому тоже надо Лазаря петь, - думал он, бледнея и с постукивающим
сердцем, - и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь.
Усиленно ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально... Ну, да
там как обернется... посмотрим... сейчас... хорошо иль не хорошо, что я
иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!.."
- В этом сером доме, - сказал Разумихин.
"Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы
в квартире был... и про кровь спрашивал? В один миг надо это узнать, с
первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че... хоть пропаду, да
узнаю!"
- А знаешь что? - вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою
улыбкой, - я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то
необыкновенном волнении состоишь? Правда?
- В каком волнении? Вовсе ни в каком не в волнении, - передернуло
Разумихина.
- Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так, как никогда
не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с
того, ни с сего. То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец
отчего-то сделается. Краснел даже; особенно, когда тебя пригласили обедать,
ты ужасно покраснел.
- Да ничего я; врешь!.. Ты про что это?
- Да что ты, точно школьник, юлишь! Фу, черт, да он опять покраснел!
- Какая ты свинья, однако ж!
- Да ты чего конфузишься? Ромео! Постой, я это кое-где перескажу
сегодня, ха-ха-ха! Вот маменьку-то посмешу... да и еще кой-кого...
- Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это... Что ж
это после этого, черт! - сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса. -
Что ты им расскажешь? Я, брат... Фу, какая же ты свинья!
- Просто роза весенняя!
парень, увидишь! Неуклюж немного, то есть он человек и светский, но я в
другом отношении говорю неуклюж. Малый умный, умный, очень даже неглупый,
только какой-то склад мыслей особенный... Недоверчив, скептик, циник...
надувать любит, то есть не надувать, а дурачить... Ну и материальный старый
метод... А дело знает, знает... Он одно дело, прошлого года, такое об
убийстве разыскал, в котором почти все следы были потеряны! Очень, очень,
очень желает с тобой познакомиться!
- Да с какой же стати очень-то?
- То есть не то чтобы... видишь, в последнее время, вот как ты
заболел, мне часто и много приходилось об тебе поминать... Ну, он слушал...
и как узнал, что ты по юридическому и кончить курса не можешь, по
обстоятельствам, то сказал: "Как жаль!" Я и заключил... то есть все это
вместе, не одно ведь это; вчера Заметов... Видишь, Родя, я тебе что-то
вчера болтал в пьяном виде, как домой-то шли... так я, брат, боюсь, чтоб ты
не преувеличил, видишь...
- Что это? Что меня сумасшедшим-то считают? Да, может, и правда.
Он напряженно усмехнулся.
- Да... да... то есть тьфу, нет!.. Ну, да все, что я говорил (и про
другое тут же), это все было вздор и с похмелья.
- Да чего ты извиняешься! Как это мне все надоело! - крикнул
Раскольников с преувеличенною раздражительностию. Он, впрочем, отчасти
притворился.
- Знаю, знаю, понимаю. Будь уверен, что понимаю. Стыдно и говорить
даже...
- А коль стыдно, так и не говори!
Оба замолчали. Разумихин был более чем в восторге, и Раскольников с
отвращением это чувствовал. Тревожило его и то, чт`о Разумихин сейчас
говорил о Порфирии.
"Этому тоже надо Лазаря петь, - думал он, бледнея и с постукивающим
сердцем, - и натуральнее петь. Натуральнее всего ничего бы не петь.
Усиленно ничего не петь! Нет, усиленно было бы опять ненатурально... Ну, да
там как обернется... посмотрим... сейчас... хорошо иль не хорошо, что я
иду? Бабочка сама на свечку летит. Сердце стучит, вот что нехорошо!.."
- В этом сером доме, - сказал Разумихин.
"Важнее всего, знает Порфирий иль не знает, что я вчера у этой ведьмы
в квартире был... и про кровь спрашивал? В один миг надо это узнать, с
первого шагу, как войду, по лицу узнать; и-на-че... хоть пропаду, да
узнаю!"
- А знаешь что? - вдруг обратился он к Разумихину с плутоватою
улыбкой, - я, брат, сегодня заметил, что ты с утра в каком-то
необыкновенном волнении состоишь? Правда?
- В каком волнении? Вовсе ни в каком не в волнении, - передернуло
Разумихина.
- Нет, брат, право, заметно. На стуле ты давеча сидел так, как никогда
не сидишь, как-то на кончике, и все тебя судорога дергала. Вскакивал ни с
того, ни с сего. То сердитый, а то вдруг рожа как сладчайший леденец
отчего-то сделается. Краснел даже; особенно, когда тебя пригласили обедать,
ты ужасно покраснел.
- Да ничего я; врешь!.. Ты про что это?
- Да что ты, точно школьник, юлишь! Фу, черт, да он опять покраснел!
- Какая ты свинья, однако ж!
- Да ты чего конфузишься? Ромео! Постой, я это кое-где перескажу
сегодня, ха-ха-ха! Вот маменьку-то посмешу... да и еще кой-кого...
- Послушай, послушай, послушай, ведь это серьезно, ведь это... Что ж
это после этого, черт! - сбился окончательно Разумихин, холодея от ужаса. -
Что ты им расскажешь? Я, брат... Фу, какая же ты свинья!
- Просто роза весенняя!