тому что она всегда в таких
случаях в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом...
- Избитая-то?
- ... У ней, впрочем, и всегда была эта... привычка, и как только
пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню...
Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и
она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг
с ней удар!
- Еще бы! - сказал Зосимов.
- И больно он ее избил?
- Ведь это все равно, - отозвалась Дуня.
- Гм! А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, -
раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.
- Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, - вырвалось у
Пульхерии Александровны.
- Да что вы, боитесь, что ль, меня все? - сказал он с искривившеюся
улыбкою.
- Это действительно правда, - сказала Дуня, прямо и строго смотря на
брата. - Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.
Лицо его перекосилось как бы от судороги.
- Ах, что ты, Дуня! Не сердись, пожалуйста, Родя... Зачем ты, Дуня! -
заговорила в смущении Пульхерия Александровна, - это я, вправду, ехала
сюда, всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем
сообщим друг другу... и так была счастлива, что и дороги не видала! Да что
я! Я и теперь счастлива... Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива,
что тебя вижу, Родя...
- Полноте, маменька, - с смущением пробормотал он, не глядя на нее и
сжал ее руку, - успеем наговориться!
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное
ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало
совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только
никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем
больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой
мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем
забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
- Что ты? - крикнул Разумихин, хватая его за руку.
Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с
недоумением.
- Да что вы все такие скучные! - вскрикнул он вдруг, совсем
неожиданно, - скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то! Ну,
говорите же! Станем разговаривать... Собрались и молчим... Ну, что-нибудь!
- Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, -
сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.
- Чего ты, Родя? - недоверчиво спросила Авдотья Романовна.
- Так, ничего, одну штуку вспомнил, - отвечал он и вдруг засмеялся.
- Ну, коль штуку, так и хорошо! А то и я сам было подумал... -
пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана. - Мне, однако ж, пора; я еще
зайду, может быть... если застану...
Он откланялся и вышел.
- Какой прекрасный человек! - заметила Пульхерия Александровна.
- Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный... - заговорил
вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то
необыкновенным до сих пор оживлением, - уж не помню, где я его прежде до
болезни встречал... Кажется, где-то встречал... Вот и этот тоже хороший
человек! - кивнул он на Разумихина, - нравится он тебе, Дуня? - спросил он
ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
- Очень, - ответила Дуня.
- Фу, какой ты... свинтус! - произнес страш
случаях в город ездила; кушала за обедом говорят, с большим аппетитом...
- Избитая-то?
- ... У ней, впрочем, и всегда была эта... привычка, и как только
пообедала, чтобы не запоздать ехать, тотчас же отправилась в купальню...
Видишь, она как-то там лечилась купаньем; у них там ключ холодный есть, и
она купалась в нем регулярно каждый день, и как только вошла в воду, вдруг
с ней удар!
- Еще бы! - сказал Зосимов.
- И больно он ее избил?
- Ведь это все равно, - отозвалась Дуня.
- Гм! А впрочем, охота вам, маменька, о таком вздоре рассказывать, -
раздражительно и как бы нечаянно проговорил вдруг Раскольников.
- Ах, друг мой, да я не знала, о чем уж и заговорить, - вырвалось у
Пульхерии Александровны.
- Да что вы, боитесь, что ль, меня все? - сказал он с искривившеюся
улыбкою.
- Это действительно правда, - сказала Дуня, прямо и строго смотря на
брата. - Маменька, входя на лестницу, даже крестилась от страху.
Лицо его перекосилось как бы от судороги.
- Ах, что ты, Дуня! Не сердись, пожалуйста, Родя... Зачем ты, Дуня! -
заговорила в смущении Пульхерия Александровна, - это я, вправду, ехала
сюда, всю, дорогу мечтала, в вагоне: как мы увидимся, как мы обо всем
сообщим друг другу... и так была счастлива, что и дороги не видала! Да что
я! Я и теперь счастлива... Напрасно ты, Дуня! Я уж тем только счастлива,
что тебя вижу, Родя...
- Полноте, маменька, - с смущением пробормотал он, не глядя на нее и
сжал ее руку, - успеем наговориться!
Сказав это, он вдруг смутился и побледнел: опять одно недавнее ужасное
ощущение мертвым холодом прошло по душе его; опять ему вдруг стало
совершенно ясно и понятно, что он сказал сейчас ужасную ложь, что не только
никогда теперь не придется ему успеть наговориться, но уже ни об чем
больше, никогда и ни с кем, нельзя ему теперь говорить. Впечатление этой
мучительной мысли было так сильно, что он, на мгновение, почти совсем
забылся, встал с места и, не глядя ни на кого, пошел вон из комнаты.
- Что ты? - крикнул Разумихин, хватая его за руку.
Он сел опять и стал молча осматриваться; все глядели на него с
недоумением.
- Да что вы все такие скучные! - вскрикнул он вдруг, совсем
неожиданно, - скажите что-нибудь! Что в самом деле так сидеть-то! Ну,
говорите же! Станем разговаривать... Собрались и молчим... Ну, что-нибудь!
- Слава богу! А я думала, с ним что-нибудь вчерашнее начинается, -
сказала, перекрестившись, Пульхерия Александровна.
- Чего ты, Родя? - недоверчиво спросила Авдотья Романовна.
- Так, ничего, одну штуку вспомнил, - отвечал он и вдруг засмеялся.
- Ну, коль штуку, так и хорошо! А то и я сам было подумал... -
пробормотал Зосимов, подымаясь с дивана. - Мне, однако ж, пора; я еще
зайду, может быть... если застану...
Он откланялся и вышел.
- Какой прекрасный человек! - заметила Пульхерия Александровна.
- Да, прекрасный, превосходный, образованный, умный... - заговорил
вдруг Раскольников какою-то неожиданною скороговоркой и с каким-то
необыкновенным до сих пор оживлением, - уж не помню, где я его прежде до
болезни встречал... Кажется, где-то встречал... Вот и этот тоже хороший
человек! - кивнул он на Разумихина, - нравится он тебе, Дуня? - спросил он
ее и вдруг, неизвестно чему, рассмеялся.
- Очень, - ответила Дуня.
- Фу, какой ты... свинтус! - произнес страш