. Если же ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю
тебя сестрой считать.
- Родя, Родя! Да ведь это все то же самое, что и вчера, - горестно
воскликнула Пульхерия Александровна, - и почему ты все подлецом себя
называешь, не могу я этого выносить! И вчера то же самое...
- Брат, - твердо и тоже сухо отвечала Дуня, - во всем этом есть ошибка
с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты,
кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в
жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой
тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но
в моей решимости это не самое главное побуждение...
"Лжет! - думал он про себя, кусая ногти со злости. - Гордячка!
Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать! О, низкие характеры!
Они и любят, точно ненавидят... О, как я... ненавижу их всех!"
- Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, - продолжала Дунечка, -
потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все,
чего он от меня ожидает, а стало быть, его не обманываю... Зачем ты так
сейчас улыбнулся?
Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.
- Все исполнишь? - спросил он, ядовито усмехаясь.
- До известного предела. И манера, и форма сватовства Петра Петровича
показали мне тотчас же, чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может
быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит... Чего ты опять
смеешься?
- А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по
одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо
мной... Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним. Стало
быть, продаешь себя за деньги, и, стало быть, во всяком случае поступаешь
низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
- Неправда, не лгу!.. - вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, - я
не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не
выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его. К
счастию, я могу в этом убедиться наверное, и даже сегодня же. А такой брак
не есть подлость, как ты говоришь! А если бы ты был и прав, если б я
действительно решилась на подлость, - разве не безжалостно с твоей стороны
так со мной говорить? Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в
тебе-то, может быть, нет? Это деспотизм, это насилие! Если я погублю кого,
так только себя одну... Я еще никого не зарезала!.. Что ты так смотришь на
меня? Что ты так побледнел? Родя, что с тобой? Родя, милый!..
- Господи! До обморока довела! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Нет, нет... вздор... ничего!.. Немного голова закружилась. Совсем не
обморок... Дались вам эти обмороки!.. Гм! да... что бишь я хотел? Да: каким
образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он... ценит,
что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня? Или я ослышался?
- Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, - сказала Дунечка.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо. Он с большим
любопытством взял его. Но прежде чем развернуть, он вдруг как-то с
удивлением посмотрел на Дунечку.
- Странно, - проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою
мыслию, - да из чего я так хлопочу? Из чего весь крик? Да выходи за кого
хочешь!
Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени
смотрел на сестру,
тебя сестрой считать.
- Родя, Родя! Да ведь это все то же самое, что и вчера, - горестно
воскликнула Пульхерия Александровна, - и почему ты все подлецом себя
называешь, не могу я этого выносить! И вчера то же самое...
- Брат, - твердо и тоже сухо отвечала Дуня, - во всем этом есть ошибка
с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты,
кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в
жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой
тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но
в моей решимости это не самое главное побуждение...
"Лжет! - думал он про себя, кусая ногти со злости. - Гордячка!
Сознаться не хочет, что хочется благодетельствовать! О, низкие характеры!
Они и любят, точно ненавидят... О, как я... ненавижу их всех!"
- Одним словом, я выхожу за Петра Петровича, - продолжала Дунечка, -
потому что из двух зол выбираю меньшее. Я намерена честно исполнить все,
чего он от меня ожидает, а стало быть, его не обманываю... Зачем ты так
сейчас улыбнулся?
Она тоже вспыхнула, и в глазах ее мелькнул гнев.
- Все исполнишь? - спросил он, ядовито усмехаясь.
- До известного предела. И манера, и форма сватовства Петра Петровича
показали мне тотчас же, чего ему надобно. Он, конечно, себя ценит, может
быть, слишком высоко, но я надеюсь, что он и меня ценит... Чего ты опять
смеешься?
- А чего ты опять краснеешь? Ты лжешь, сестра, ты нарочно лжешь, по
одному только женскому упрямству, чтобы только на своем поставить передо
мной... Ты не можешь уважать Лужина: я видел его и говорил с ним. Стало
быть, продаешь себя за деньги, и, стало быть, во всяком случае поступаешь
низко, и я рад, что ты, по крайней мере, краснеть можешь!
- Неправда, не лгу!.. - вскричала Дунечка, теряя все хладнокровие, - я
не выйду за него, не быв убеждена, что он ценит меня и дорожит мной; не
выйду за него, не быв твердо убеждена, что сама могу уважать его. К
счастию, я могу в этом убедиться наверное, и даже сегодня же. А такой брак
не есть подлость, как ты говоришь! А если бы ты был и прав, если б я
действительно решилась на подлость, - разве не безжалостно с твоей стороны
так со мной говорить? Зачем ты требуешь от меня геройства, которого и в
тебе-то, может быть, нет? Это деспотизм, это насилие! Если я погублю кого,
так только себя одну... Я еще никого не зарезала!.. Что ты так смотришь на
меня? Что ты так побледнел? Родя, что с тобой? Родя, милый!..
- Господи! До обморока довела! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Нет, нет... вздор... ничего!.. Немного голова закружилась. Совсем не
обморок... Дались вам эти обмороки!.. Гм! да... что бишь я хотел? Да: каким
образом ты сегодня же убедишься, что можешь уважать его и что он... ценит,
что ли, как ты сказала? Ты, кажется, сказала, что сегодня? Или я ослышался?
- Маменька, покажите брату письмо Петра Петровича, - сказала Дунечка.
Пульхерия Александровна дрожащими руками передала письмо. Он с большим
любопытством взял его. Но прежде чем развернуть, он вдруг как-то с
удивлением посмотрел на Дунечку.
- Странно, - проговорил он медленно, как бы вдруг пораженный новою
мыслию, - да из чего я так хлопочу? Из чего весь крик? Да выходи за кого
хочешь!
Он говорил как бы для себя, но выговорил вслух и несколько времени
смотрел на сестру,