ный", неосторожно вырвавшемся у заболтавшегося на
любимую тему Зосимова, все поморщились. Раскольников сидел, как бы не
обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах. Он
что-то продолжал соображать.
- Ну, так что ж этот раздавленный? Я тебя перебил! - крикнул поскорей
Разумихин.
- Что? - как бы проснулся тот, - да... ну и запачкался в крови, когда
помогал его переносить в квартиру... Кстати, маменька, я одну
непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме. Я вчера все
деньги, которые вы мне прислали, отдал... его жене... на похороны. Теперь
вдова, чахоточная, жалкая женщина... трое маленьких сирот, голодные... в
доме пусто... и еще одна дочь есть... Может быть, вы бы и сами отдали, кабы
видели... Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как
вам самим эти деньги достались. Чтобы помогать, надо сначала право такое
иметь, не то: "Crevez chiens, si vous n'etes pas contents!" - Он
рассмеялся. - Так ли, Дуня?
- Нет, не так, - твердо ответила Дуня.
- Ба! да и ты... с намерениями!.. - пробормотал он, посмотрев на нее
чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. - Я бы должен был это
сообразить... Что ж, и похвально; тебе же лучше... и дойдешь до такой
черты, что не перешагнешь ее - несчастна будешь, а перешагнешь - может, еще
несчастнее будешь... А впрочем, все это вздор! - прибавил он
раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. - Я хотел только
сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, - заключил он резко и
отрывисто.
- Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! -
сказала обрадованная мать.
- Не будьте уверены, - ответил он, скривив рот в улыбку. Последовало
молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в
примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
"А ведь точно они боятся меня", - думал сам про себя Раскольников,
исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна, действительно,
чем больше молчала, тем больше и робела.
"Заочно, кажется, так ведь любил их", - промелькнуло в его голове.
- Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! - вдруг выскочила Пульхерия
Александровна.
- Какая это Марфа Петровна?
- Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова! Я еще так много об
ней писала тебе.
- А-а-а, да, помню... Так умерла? Ах, в самом деле? - вдруг
встрепенулся он, точно проснувшись. - Неужели умерла? Отчего же?
- Представь себе, скоропостижно! - заторопилась Пульхерия
Александровна, ободренная его любопытством, - и как раз в то самое время,
как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот
ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно
избил!
- Разве они так жили? - спросил он, обращаясь к сестре.
- Нет, напротив даже. С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив.
Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь
лет... Как-то вдруг потерял терпение.
- Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился? Ты,
Дунечка, кажется, его оправдываешь?
- Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить не
могу, - чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
- Случилось это у них утром, - продолжала, торопясь, Пульхерия
Александровна. - После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб
сейчас же после обеда и ехать в город, по
любимую тему Зосимова, все поморщились. Раскольников сидел, как бы не
обращая внимания, в задумчивости и с странною улыбкой на бледных губах. Он
что-то продолжал соображать.
- Ну, так что ж этот раздавленный? Я тебя перебил! - крикнул поскорей
Разумихин.
- Что? - как бы проснулся тот, - да... ну и запачкался в крови, когда
помогал его переносить в квартиру... Кстати, маменька, я одну
непростительную вещь вчера сделал; подлинно не в своем был уме. Я вчера все
деньги, которые вы мне прислали, отдал... его жене... на похороны. Теперь
вдова, чахоточная, жалкая женщина... трое маленьких сирот, голодные... в
доме пусто... и еще одна дочь есть... Может быть, вы бы и сами отдали, кабы
видели... Я, впрочем, права не имел никакого, сознаюсь, особенно зная, как
вам самим эти деньги достались. Чтобы помогать, надо сначала право такое
иметь, не то: "Crevez chiens, si vous n'etes pas contents!" - Он
рассмеялся. - Так ли, Дуня?
- Нет, не так, - твердо ответила Дуня.
- Ба! да и ты... с намерениями!.. - пробормотал он, посмотрев на нее
чуть не с ненавистью и насмешливо улыбнувшись. - Я бы должен был это
сообразить... Что ж, и похвально; тебе же лучше... и дойдешь до такой
черты, что не перешагнешь ее - несчастна будешь, а перешагнешь - может, еще
несчастнее будешь... А впрочем, все это вздор! - прибавил он
раздражительно, досадуя на свое невольное увлечение. - Я хотел только
сказать, что у вас, маменька, я прощения прошу, - заключил он резко и
отрывисто.
- Полно, Родя, я уверена, все, что ты делаешь, все прекрасно! -
сказала обрадованная мать.
- Не будьте уверены, - ответил он, скривив рот в улыбку. Последовало
молчание. Что-то было напряженное во всем этом разговоре, и в молчании, и в
примирении, и в прощении, и все это чувствовали.
"А ведь точно они боятся меня", - думал сам про себя Раскольников,
исподлобья глядя на мать и сестру. Пульхерия Александровна, действительно,
чем больше молчала, тем больше и робела.
"Заочно, кажется, так ведь любил их", - промелькнуло в его голове.
- Знаешь, Родя, Марфа Петровна умерла! - вдруг выскочила Пульхерия
Александровна.
- Какая это Марфа Петровна?
- Ах, боже мой, да Марфа Петровна, Свидригайлова! Я еще так много об
ней писала тебе.
- А-а-а, да, помню... Так умерла? Ах, в самом деле? - вдруг
встрепенулся он, точно проснувшись. - Неужели умерла? Отчего же?
- Представь себе, скоропостижно! - заторопилась Пульхерия
Александровна, ободренная его любопытством, - и как раз в то самое время,
как я тебе письмо тогда отправила, в тот самый даже день! Вообрази, этот
ужасный человек, кажется, и был причиной ее смерти. Говорят, он ее ужасно
избил!
- Разве они так жили? - спросил он, обращаясь к сестре.
- Нет, напротив даже. С ней он всегда был очень терпелив, даже вежлив.
Во многих случаях даже слишком был снисходителен к ее характеру, целые семь
лет... Как-то вдруг потерял терпение.
- Стало быть, он вовсе не так ужасен, коли семь лет крепился? Ты,
Дунечка, кажется, его оправдываешь?
- Нет, нет, это ужасный человек! Ужаснее я ничего и представить не
могу, - чуть не с содроганием ответила Дуня, нахмурила брови и задумалась.
- Случилось это у них утром, - продолжала, торопясь, Пульхерия
Александровна. - После того она тотчас же приказала заложить лошадей, чтоб
сейчас же после обеда и ехать в город, по