но сконфузившийся и
покрасневший Разумихин и встал со стула. Пульхерия Александровна слегка
улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.
- Да куда ты?
- Я тоже... мне надо.
- Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не
ходи... А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня!
Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю!..
- Это подарок Марфы Петровны, - ответила Дуня.
- И предорогие, - прибавила Пульхерия Александровна.
- А-а-а! какие большие, почти не дамские.
- Я такие люблю, - сказала Дуня.
"Стало быть, не женихов подарок", - подумал Разумихин и неизвестно
чему обрадовался.
- А я думал, это Лужина подарок, - заметил Раскольников.
- Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.
- А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, -
вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с
которым он об этом заговорил.
- Ах, друг мой, да! - Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой
и Разумихиным.
- Гм! Да! А что мне вам рассказать? Даже мало помню. Она больная такая
девочка была, - продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись,
- совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз
залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да... помню...
очень помню. Дурнушка такая... собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда
привязался, кажется за то, что всегда больная... Будь она еще хромая аль
горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил... (Он задумчиво улыбнулся.)
Так... какой-то бред весенний был...
- Нет, тут не один бред весенний, - с одушевлением сказала Дунечка.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал
или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к
матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
- Ты и теперь ее любишь! - проговорила растроганная Пульхерия
Александровна.
- Ее-то? Теперь? Ах да... вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том
свете... и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается...
Он со вниманием посмотрел на них.
- Вот и вас... точно из-за тысячи верст на вас смотрю... Да и черт
знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? - прибавил он с
досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
- Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, - сказала вдруг
Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, - я уверена, что ты
наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
- Квартира?.. - отвечал он рассеяно. - Да, квартира много
способствовала... я об этом тоже думал... А если б вы знали, однако, какую
вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно
усмехнувшись.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки,
этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь
говорить, - стали бы, наконец, ему решительно невыносимы. Было, однако ж,
одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно
решить сегодня, - так решил он еще давеча, когда проснулся. Теперь он
обрадовался делу, как выходу.
- Вот что, Дуня, - начал он серьезно и сухо, - я, конечно, прошу у
тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от
главного моего я не отступлюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не
должна. Один кто-нибудь
покрасневший Разумихин и встал со стула. Пульхерия Александровна слегка
улыбнулась, а Раскольников громко расхохотался.
- Да куда ты?
- Я тоже... мне надо.
- Совсем тебе не надо, оставайся! Зосимов ушел, так и тебе надо. Не
ходи... А который час? Есть двенадцать? Какие у тебя миленькие часы, Дуня!
Да что вы опять замолчали? Все только я да я говорю!..
- Это подарок Марфы Петровны, - ответила Дуня.
- И предорогие, - прибавила Пульхерия Александровна.
- А-а-а! какие большие, почти не дамские.
- Я такие люблю, - сказала Дуня.
"Стало быть, не женихов подарок", - подумал Разумихин и неизвестно
чему обрадовался.
- А я думал, это Лужина подарок, - заметил Раскольников.
- Нет, он еще ничего не дарил Дунечке.
- А-а-а! А помните, маменька, я влюблен-то был и жениться хотел, -
вдруг сказал он, смотря на мать, пораженную неожиданным оборотом и тоном, с
которым он об этом заговорил.
- Ах, друг мой, да! - Пульхерия Александровна переглянулась с Дунечкой
и Разумихиным.
- Гм! Да! А что мне вам рассказать? Даже мало помню. Она больная такая
девочка была, - продолжал он, как бы опять вдруг задумываясь и потупившись,
- совсем хворая; нищим любила подавать, и о монастыре все мечтала, и раз
залилась слезами, когда мне об этом стала говорить; да, да... помню...
очень помню. Дурнушка такая... собой. Право, не знаю, за что я к ней тогда
привязался, кажется за то, что всегда больная... Будь она еще хромая аль
горбатая, я бы, кажется, еще больше ее полюбил... (Он задумчиво улыбнулся.)
Так... какой-то бред весенний был...
- Нет, тут не один бред весенний, - с одушевлением сказала Дунечка.
Он внимательно и с напряжением посмотрел на сестру, но не расслышал
или даже не понял ее слов. Потом, в глубокой задумчивости, встал, подошел к
матери, поцеловал ее, воротился на место и сел.
- Ты и теперь ее любишь! - проговорила растроганная Пульхерия
Александровна.
- Ее-то? Теперь? Ах да... вы про нее! Нет. Это все теперь точно на том
свете... и так давно. Да и все-то кругом точно не здесь делается...
Он со вниманием посмотрел на них.
- Вот и вас... точно из-за тысячи верст на вас смотрю... Да и черт
знает зачем мы об этом говорим! И к чему расспрашивать? - прибавил он с
досадой и замолчал, кусая себе ногти и вновь задумываясь.
- Какая у тебя дурная квартира, Родя, точно гроб, - сказала вдруг
Пульхерия Александровна, прерывая тягостное молчание, - я уверена, что ты
наполовину от квартиры стал такой меланхолик.
- Квартира?.. - отвечал он рассеяно. - Да, квартира много
способствовала... я об этом тоже думал... А если б вы знали, однако, какую
вы странную мысль сейчас сказали, маменька, - прибавил он вдруг, странно
усмехнувшись.
Еще немного, и это общество, эти родные, после трехлетней разлуки,
этот родственный тон разговора при полной невозможности хоть об чем-нибудь
говорить, - стали бы, наконец, ему решительно невыносимы. Было, однако ж,
одно неотлагательное дело, которое так или этак, а надо было непременно
решить сегодня, - так решил он еще давеча, когда проснулся. Теперь он
обрадовался делу, как выходу.
- Вот что, Дуня, - начал он серьезно и сухо, - я, конечно, прошу у
тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять тебе напомнить, что от
главного моего я не отступлюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а ты не
должна. Один кто-нибудь