глазами.
- Постойте, я загляну вперед, проснулся ли?
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным,
и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили,
что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные
глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то
дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна
чуть не вскрикнула от испуга.
III
- Здоров, здоров! - весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже
минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване.
Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый
и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом
наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и
стала слушать.
Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении во
вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как
бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую
боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он
мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то
беспокойство изредка появлялось в его движениях.
Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце
для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно
нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде.
Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы
светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его,
вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки.
Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший
своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать
доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости, как
бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж
избегнуть. Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора
точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то
же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и
скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего
вчера чуть не в бешенство.
- Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, - сказал Раскольников,
приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же
просияла, - и уже не по-вчерашнему это говорю, - прибавил он, обращаясь к
Разумихину и дружески пожимая ему руку.
- А я так даже подивился на него сегодня, - начал Зосимов, очень
обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку
разговора с своим больным. - Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем
будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два... али,
пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось... а?
Сознаетесь теперь, что, может, и сами виноваты были? - прибавил он с
осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
- Очень может быть, - холодно ответил Раскольников.
- Я к тому говорю, - продолжал Зосимов, разлакомившись, - что ваше
совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас
самих. Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам
внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать,
- Постойте, я загляну вперед, проснулся ли?
Дамы потихоньку пошли за отправившимся по лестнице вперед Разумихиным,
и когда уже поравнялись в четвертом этаже с хозяйкиною дверью, то заметили,
что хозяйкина дверь отворена на маленькую щелочку и что два быстрые черные
глаза рассматривают их обеих из темноты. Когда же взгляды встретились, то
дверь вдруг захлопнулась, и с таким стуком, что Пульхерия Александровна
чуть не вскрикнула от испуга.
III
- Здоров, здоров! - весело крикнул навстречу входящим Зосимов. Он уже
минут с десять как пришел и сидел во вчерашнем своем углу на диване.
Раскольников сидел в углу напротив, совсем одетый и даже тщательно вымытый
и причесанный, чего уже давно с ним не случалось. Комната разом
наполнилась, но Настасья все-таки успела пройти вслед за посетителями и
стала слушать.
Действительно, Раскольников был почти здоров, особенно в сравнении во
вчерашним, только был очень бледен, рассеян и угрюм. Снаружи он походил как
бы на раненого человека или вытерпливающего какую-нибудь сильную физическую
боль: брови его были сдвинуты, губы сжаты, взгляд воспаленный. Говорил он
мало и неохотно, как бы через силу или исполняя обязанность, и какое-то
беспокойство изредка появлялось в его движениях.
Недоставало какой-нибудь повязки на руке или чехла из тафты на пальце
для полного сходства с человеком, у которого, например, очень больно
нарывает палец, или ушиблена рука, или что-нибудь в этом роде.
Впрочем, и это бледное и угрюмое лицо озарилось на мгновение как бы
светом, когда вошли мать и сестра, но это прибавило только к выражению его,
вместо прежней тоскливой рассеянности, как бы более сосредоточенной муки.
Свет померк скоро, но мука осталась, и Зосимов, наблюдавший и изучавший
своего пациента со всем молодым жаром только что начинающего полечивать
доктора, с удивлением заметил в нем, с приходом родных, вместо радости, как
бы тяжелую скрытую решимость перенесть час-другой пытки, которой нельзя уж
избегнуть. Он видел потом, как почти каждое слово последовавшего разговора
точно прикасалось к какой-нибудь ране его пациента и бередило ее; но в то
же время он и подивился отчасти сегодняшнему умению владеть собой и
скрывать свои чувства вчерашнего мономана, из-за малейшего слова впадавшего
вчера чуть не в бешенство.
- Да, я теперь сам вижу, что почти здоров, - сказал Раскольников,
приветливо целуя мать и сестру, отчего Пульхерия Александровна тотчас же
просияла, - и уже не по-вчерашнему это говорю, - прибавил он, обращаясь к
Разумихину и дружески пожимая ему руку.
- А я так даже подивился на него сегодня, - начал Зосимов, очень
обрадовавшись пришедшим, потому что в десять минут уже успел потерять нитку
разговора с своим больным. - Дня через три-четыре, если так пойдет, совсем
будет как прежде, то есть как было назад тому месяц, али два... али,
пожалуй, и три? Ведь это издалека началось да подготовлялось... а?
Сознаетесь теперь, что, может, и сами виноваты были? - прибавил он с
осторожною улыбкой, как бы все еще боясь его чем-нибудь раздражить.
- Очень может быть, - холодно ответил Раскольников.
- Я к тому говорю, - продолжал Зосимов, разлакомившись, - что ваше
совершенное выздоровление, в главном, зависит теперь единственно от вас
самих. Теперь, когда уже с вами можно разговаривать, мне хотелось бы вам
внушить, что необходимо устранить первоначальные, так сказать,