н вошел завитой у парикмахера, не потому, что он
свой ум спешил выставлять, а потому что он соглядатай и спекулянт; потому
что он жид и фигляр, и это видно. Вы думаете, он умен? Нет, он дурак,
дурак! Ну, пара ли он вам? О боже мой! Видите, барыни, - остановился он
вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, - хоть они у меня там все
пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да
довремся же наконец и до правды, потому что на благородной дороге стоим, а
Петр Петрович... не на благородной дороге стоит. Я хотя их сейчас и ругал
ругательски, но я ведь их всех уважаю; даже Заметова хоть не уважаю, так
люблю, потому - щенок! Даже этого скота Зосимова, потому - честен и дело
знает... Но довольно, все сказано и прощено. Прощено? Так ли? Ну, пойдемте.
Знаю я этот коридор, бывал; вот тут, в третьем нумере, был скандал... Ну,
где вы здесь? Который нумер? Восьмой? Ну, так на ночь запритесь, никого не
пускайте. Через четверть часа ворочусь с известием, а потом еще через
полчаса с Зосимовым, увидите! Прощайте, бегу!
- Боже мой, Дунечка, что это будет? - сказала Пульхерия Александровна,
тревожно и пугливо обращаясь к дочери.
- Успокойтесь, маменька, - отвечала Дуня, снимая с себя шляпку и
мантильку, - нам сам бог послал этого господина, хоть он и прямо с какой-то
попойки. На него можно положиться, уверяю вас. И все, что он уже сделал для
брата...
- Ах, Дунечка, бог его знает, придет ли! И как я могла решиться
оставить Родю!.. И совсем, совсем не так воображала его найти! Как он был
суров, точно он нам не рад...
Слезы показались на глазах ее.
- Нет, это не так, маменька. Вы не вгляделись, вы все плакали. Он
очень расстроен от большой болезни - вот всему и причина.
- Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И как он говорил с
тобою, Дуня! - сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы
прочитать всю ее мысль, и уже вполовину утешенная тем, что Дуня же и
защищает Родю, а стало быть, простила его. - Я уверена, что он завтра
одумается, - прибавила она, выпытывая до конца.
- А я так уверена, что он и завтра будет то же говорить... об этом, -
отрезала Авдотья Романовна, и, уж конечно, это была загвоздка, потому что
тут был пункт, о котором Пульхерия Александровна слишком боялась теперь
заговаривать. Дуня подошла и поцеловала мать. Та крепко молча обняла ее.
Затем села в тревожном ожидании возвращения Разумихина и робко стала
следить за дочерью, которая, скрестив руки, и тоже в ожидании, стала ходить
взад и вперед по комнате, раздумывая про себя. Такая ходьба из угла в угол,
в раздумье, была обыкновенною привычкой Авдотьи Романовны, и мать всегда
как-то боялась нарушать в такое время ее задумчивость.
Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну
загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью
Романовну, особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки, по комнате,
грустная и задумчивая, может быть, многие извинили бы его, не говоря уже об
эксцентрическом его состоянии. Авдотья Романовна была замечательно хороша
собою - высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, - что
высказывалось во всяком жесте ее и что, впрочем, нисколько не отнимало у ее
движений мягкости и грациозности. Лицом она была похожа на брата, но ее
даже можно было назвать красавицей. Волосы у нее были темно-русые, немного
светлей, чем у брата; глаза почти черные, сверкающие, гордые и в то же
время иногда,
свой ум спешил выставлять, а потому что он соглядатай и спекулянт; потому
что он жид и фигляр, и это видно. Вы думаете, он умен? Нет, он дурак,
дурак! Ну, пара ли он вам? О боже мой! Видите, барыни, - остановился он
вдруг, уже поднимаясь на лестницу в нумера, - хоть они у меня там все
пьяные, но зато все честные, и хоть мы и врем, потому ведь и я тоже вру, да
довремся же наконец и до правды, потому что на благородной дороге стоим, а
Петр Петрович... не на благородной дороге стоит. Я хотя их сейчас и ругал
ругательски, но я ведь их всех уважаю; даже Заметова хоть не уважаю, так
люблю, потому - щенок! Даже этого скота Зосимова, потому - честен и дело
знает... Но довольно, все сказано и прощено. Прощено? Так ли? Ну, пойдемте.
Знаю я этот коридор, бывал; вот тут, в третьем нумере, был скандал... Ну,
где вы здесь? Который нумер? Восьмой? Ну, так на ночь запритесь, никого не
пускайте. Через четверть часа ворочусь с известием, а потом еще через
полчаса с Зосимовым, увидите! Прощайте, бегу!
- Боже мой, Дунечка, что это будет? - сказала Пульхерия Александровна,
тревожно и пугливо обращаясь к дочери.
- Успокойтесь, маменька, - отвечала Дуня, снимая с себя шляпку и
мантильку, - нам сам бог послал этого господина, хоть он и прямо с какой-то
попойки. На него можно положиться, уверяю вас. И все, что он уже сделал для
брата...
- Ах, Дунечка, бог его знает, придет ли! И как я могла решиться
оставить Родю!.. И совсем, совсем не так воображала его найти! Как он был
суров, точно он нам не рад...
Слезы показались на глазах ее.
- Нет, это не так, маменька. Вы не вгляделись, вы все плакали. Он
очень расстроен от большой болезни - вот всему и причина.
- Ах, эта болезнь! Что-то будет, что-то будет! И как он говорил с
тобою, Дуня! - сказала мать, робко заглядывая в глаза дочери, чтобы
прочитать всю ее мысль, и уже вполовину утешенная тем, что Дуня же и
защищает Родю, а стало быть, простила его. - Я уверена, что он завтра
одумается, - прибавила она, выпытывая до конца.
- А я так уверена, что он и завтра будет то же говорить... об этом, -
отрезала Авдотья Романовна, и, уж конечно, это была загвоздка, потому что
тут был пункт, о котором Пульхерия Александровна слишком боялась теперь
заговаривать. Дуня подошла и поцеловала мать. Та крепко молча обняла ее.
Затем села в тревожном ожидании возвращения Разумихина и робко стала
следить за дочерью, которая, скрестив руки, и тоже в ожидании, стала ходить
взад и вперед по комнате, раздумывая про себя. Такая ходьба из угла в угол,
в раздумье, была обыкновенною привычкой Авдотьи Романовны, и мать всегда
как-то боялась нарушать в такое время ее задумчивость.
Разумихин, разумеется, был смешон с своею внезапною, спьяну
загоревшеюся страстью к Авдотье Романовне; но, посмотрев на Авдотью
Романовну, особенно теперь, когда она ходила, скрестив руки, по комнате,
грустная и задумчивая, может быть, многие извинили бы его, не говоря уже об
эксцентрическом его состоянии. Авдотья Романовна была замечательно хороша
собою - высокая, удивительно стройная, сильная, самоуверенная, - что
высказывалось во всяком жесте ее и что, впрочем, нисколько не отнимало у ее
движений мягкости и грациозности. Лицом она была похожа на брата, но ее
даже можно было назвать красавицей. Волосы у нее были темно-русые, немного
светлей, чем у брата; глаза почти черные, сверкающие, гордые и в то же
время иногда,