естру сестрой считать не буду.
Или я, или Лужин! Ступайте...
- Да ты с ума сошел! Деспот! - заревел Разумихин, но Раскольников уже
не отвечал, а может быть, и не в силах был отвечать. Он лег на диван и
отвернулся к стене в полном изнеможении. Авдотья Романовна любопытно
поглядела на Разумихина; черные глаза ее сверкнули: Разумихин даже
вздрогнул под этим взглядом. Пульхерия Александровна стояла как пораженная.
- Я ни за что не могу уйти! - шептала она Разумихину, чуть не в
отчаянии, - я останусь здесь, где-нибудь... проводите Дуню.
- И всё дело испортите! - тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, -
выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, - продолжал он
полушепотом, уж на лестнице, - что давеча нас, меня и доктора, чуть не
прибил! Понимаете вы это? Самого доктора! И тот уступил, чтобы не
раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И
теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает
над собой...
- Ах, что вы говорите!
- Да и Авдотье Романовне невозможно в нумерах без вас одной!
Подумайте, где вы стоите! Ведь этот подлец, Петр Петрович, не мог разве
лучше вам квартиру... А впрочем, знаете, я немного пьян и потому...
обругал; не обращайте...
- Но я пойду к здешней хозяйке, - настаивала Пульхерия Александровна,
- я умолю ее, чтоб она дала мне и Дуне угол на эту ночь. Я не могу оставить
его так, не могу!
Говоря это, они стояли на лестнице, на площадке, перед самою
хозяйкиною дверью. Настасья светила им с нижней ступеньки. Разумихин был в
необыкновенном возбуждении. Еще полчаса тому, провожая домой Раскольникова,
он был хоть и излишне болтлив, что и сознавал, но совершенно бодр и почти
свеж, несмотря на ужасное количество выпитого в этот вечер вина. Теперь же
состояние его походило на какой-то даже восторг, и в то же время как будто
все выпитое вино вновь, разом и с удвоенною силой, бросилось ему в голову.
Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и
представляя им резоны с изумительною откровенностью, и, вероятно для
большего убеждения, почти при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в
тисках, сжимал им обеим руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью
Романовну, нисколько этим не стесняясь. От боли они иногда вырывали свои
руки из его огромной и костлявой ручищи, но он не только не замечал, в чем
дело, но еще крепче притягивал их к себе. Если б они велели ему сейчас, для
своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это
исполнил, не рассуждая и не сомневаясь. Пульхерия Александровна, вся
встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек
очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так как в то же
время он был для нее провидение, то и не хотела замечать всех этих
эксцентрических подробностей. Но, несмотря на ту же тревогу, Авдотья
Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже
с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата, и
только беспредельная доверенность, внушенная рассказами Настасьи об этом
странном человеке, удержала ее от покушения убежать от него и утащить за
собою свою мать. Она понимала тоже, что, пожалуй, им и убежать-то от него
теперь уж нельзя. Впрочем, минут через десять она значительно успокоилась:
Разумихин имел свойство мигом весь высказываться, в каком бы он ни был
настроении, так что все очень скоро узнавали,
Или я, или Лужин! Ступайте...
- Да ты с ума сошел! Деспот! - заревел Разумихин, но Раскольников уже
не отвечал, а может быть, и не в силах был отвечать. Он лег на диван и
отвернулся к стене в полном изнеможении. Авдотья Романовна любопытно
поглядела на Разумихина; черные глаза ее сверкнули: Разумихин даже
вздрогнул под этим взглядом. Пульхерия Александровна стояла как пораженная.
- Я ни за что не могу уйти! - шептала она Разумихину, чуть не в
отчаянии, - я останусь здесь, где-нибудь... проводите Дуню.
- И всё дело испортите! - тоже прошептал, из себя выходя, Разумихин, -
выйдемте хоть на лестницу. Настасья, свети! Клянусь вам, - продолжал он
полушепотом, уж на лестнице, - что давеча нас, меня и доктора, чуть не
прибил! Понимаете вы это? Самого доктора! И тот уступил, чтобы не
раздражать, и ушел, а я внизу остался стеречь, а он тут оделся и улизнул. И
теперь улизнет, коли раздражать будете, ночью-то, да что-нибудь и сделает
над собой...
- Ах, что вы говорите!
- Да и Авдотье Романовне невозможно в нумерах без вас одной!
Подумайте, где вы стоите! Ведь этот подлец, Петр Петрович, не мог разве
лучше вам квартиру... А впрочем, знаете, я немного пьян и потому...
обругал; не обращайте...
- Но я пойду к здешней хозяйке, - настаивала Пульхерия Александровна,
- я умолю ее, чтоб она дала мне и Дуне угол на эту ночь. Я не могу оставить
его так, не могу!
Говоря это, они стояли на лестнице, на площадке, перед самою
хозяйкиною дверью. Настасья светила им с нижней ступеньки. Разумихин был в
необыкновенном возбуждении. Еще полчаса тому, провожая домой Раскольникова,
он был хоть и излишне болтлив, что и сознавал, но совершенно бодр и почти
свеж, несмотря на ужасное количество выпитого в этот вечер вина. Теперь же
состояние его походило на какой-то даже восторг, и в то же время как будто
все выпитое вино вновь, разом и с удвоенною силой, бросилось ему в голову.
Он стоял с обеими дамами, схватив их обеих за руки, уговаривая их и
представляя им резоны с изумительною откровенностью, и, вероятно для
большего убеждения, почти при каждом слове своем, крепко-накрепко, как в
тисках, сжимал им обеим руки до боли и, казалось, пожирал глазами Авдотью
Романовну, нисколько этим не стесняясь. От боли они иногда вырывали свои
руки из его огромной и костлявой ручищи, но он не только не замечал, в чем
дело, но еще крепче притягивал их к себе. Если б они велели ему сейчас, для
своей услуги, броситься с лестницы вниз головой, то он тотчас же бы это
исполнил, не рассуждая и не сомневаясь. Пульхерия Александровна, вся
встревоженная мыслию о своем Роде, хоть и чувствовала, что молодой человек
очень уж эксцентричен и слишком уж больно жмет ей руку, но так как в то же
время он был для нее провидение, то и не хотела замечать всех этих
эксцентрических подробностей. Но, несмотря на ту же тревогу, Авдотья
Романовна хоть и не пугливого была характера, но с изумлением и почти даже
с испугом встречала сверкающие диким огнем взгляды друга своего брата, и
только беспредельная доверенность, внушенная рассказами Настасьи об этом
странном человеке, удержала ее от покушения убежать от него и утащить за
собою свою мать. Она понимала тоже, что, пожалуй, им и убежать-то от него
теперь уж нельзя. Впрочем, минут через десять она значительно успокоилась:
Разумихин имел свойство мигом весь высказываться, в каком бы он ни был
настроении, так что все очень скоро узнавали,