минут и совершенно успел
убедить и успокоить Пульхерию Александровну. Говорил он с необыкновенным
участием, но сдержанно и как-то усиленно серьезно, совершенно как
двадцатисемилетний доктор на важной консультации, и ни единым словом не
уклонился от предмета и не обнаружил ни малейшего желания войти в более
личные и частные отношения с обеими дамами. Заметив еще при входе, как
ослепительно хороша собою Авдотья Романовна, он тотчас же постарался даже
не примечать ее вовсе, во все время визита, и обращался единственно к
Пульхерии Александровне. Все это доставляло ему чрезвычайное внутреннее
удовлетворение. Собственно о больном он выразился, что находит его в
настоящую минуту в весьма удовлетворительном состоянии. По наблюдениям же
его, болезнь пациента, кроме дурной материальной обстановки последних
месяцев жизни, имеет еще некоторые нравственные причины, "есть, так
сказать, продукт многих сложных нравственных и материальных влияний,
тревог, опасений, забот, некоторых идей... и прочего". Заметив вскользь,
что Авдотья Романовна стала особенно внимательно вслушиваться, Зосимов
несколько более распространился на эту тему. На тревожный же и робкий
вопрос Пульхерии Александровны насчет "будто бы некоторых подозрений в
помешательстве" он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова
его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то
неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, - так как он, Зосимов,
особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, -
но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду,
и... и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует
спасительно, "если только можно будет избегнуть новых особенных
потрясений", - прибавил он значительно. Затем встал, солидно и радушно
откланялся, сопровождаемый благословениями, горячею благодарностию,
мольбами и даже протянувшеюся к нему для пожатия, без его искания, ручкой
Авдотьи Романовны, и вышел чрезвычайно довольный своим посещением и еще
более самим собою.
- А говорить будем завтра; ложитесь, сейчас, непременно! - скрепил
Разумихин, уходя с Зосимовым. - Завтра, как можно раньше, я у вас с
рапортом.
- Однако, какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! -
заметил Зосимов, чуть не облизываясь, когда оба вышли на улицу.
- Восхитительная? Ты сказал восхитительная! - заревел Разумихин и
вдруг бросился на Зосимова и схватил его за горло. - Если ты когда-нибудь
осмелишься... Понимаешь? Понимаешь? - кричал он, потрясая его за воротник и
прижав к стене, - слышал?
- Да пусти, пьяный черт! - отбивался Зосимов и потом, когда уже тот
его выпустил, посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху.
Разумихин стоя перед ним, опустив руки, в мрачном и серьезном раздумье.
- Разумеется, я осел, - проговорил он, мрачный как туча, - но ведь...
и ты тоже.
- Ну нет, брат, совсем не тоже. Я о глупостях не мечтаю.
Они пошли молча, и, только подходя к квартире Раскольникова,
Разумихин, сильно озабоченный, прервал молчание.
- Слушай, - сказал он Зосимову, - ты малый славный, но ты, кроме всех
твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных. Ты
нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не
можешь, - а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи. Ты
до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю, как ты можешь
быть при всем этом хоро
убедить и успокоить Пульхерию Александровну. Говорил он с необыкновенным
участием, но сдержанно и как-то усиленно серьезно, совершенно как
двадцатисемилетний доктор на важной консультации, и ни единым словом не
уклонился от предмета и не обнаружил ни малейшего желания войти в более
личные и частные отношения с обеими дамами. Заметив еще при входе, как
ослепительно хороша собою Авдотья Романовна, он тотчас же постарался даже
не примечать ее вовсе, во все время визита, и обращался единственно к
Пульхерии Александровне. Все это доставляло ему чрезвычайное внутреннее
удовлетворение. Собственно о больном он выразился, что находит его в
настоящую минуту в весьма удовлетворительном состоянии. По наблюдениям же
его, болезнь пациента, кроме дурной материальной обстановки последних
месяцев жизни, имеет еще некоторые нравственные причины, "есть, так
сказать, продукт многих сложных нравственных и материальных влияний,
тревог, опасений, забот, некоторых идей... и прочего". Заметив вскользь,
что Авдотья Романовна стала особенно внимательно вслушиваться, Зосимов
несколько более распространился на эту тему. На тревожный же и робкий
вопрос Пульхерии Александровны насчет "будто бы некоторых подозрений в
помешательстве" он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой, что слова
его слишком преувеличены; что, конечно, в больном заметна какая-то
неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, - так как он, Зосимов,
особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, -
но ведь надо же вспомнить, что почти вплоть до сегодня больной был в бреду,
и... и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует
спасительно, "если только можно будет избегнуть новых особенных
потрясений", - прибавил он значительно. Затем встал, солидно и радушно
откланялся, сопровождаемый благословениями, горячею благодарностию,
мольбами и даже протянувшеюся к нему для пожатия, без его искания, ручкой
Авдотьи Романовны, и вышел чрезвычайно довольный своим посещением и еще
более самим собою.
- А говорить будем завтра; ложитесь, сейчас, непременно! - скрепил
Разумихин, уходя с Зосимовым. - Завтра, как можно раньше, я у вас с
рапортом.
- Однако, какая восхитительная девочка эта Авдотья Романовна! -
заметил Зосимов, чуть не облизываясь, когда оба вышли на улицу.
- Восхитительная? Ты сказал восхитительная! - заревел Разумихин и
вдруг бросился на Зосимова и схватил его за горло. - Если ты когда-нибудь
осмелишься... Понимаешь? Понимаешь? - кричал он, потрясая его за воротник и
прижав к стене, - слышал?
- Да пусти, пьяный черт! - отбивался Зосимов и потом, когда уже тот
его выпустил, посмотрел на него пристально и вдруг покатился со смеху.
Разумихин стоя перед ним, опустив руки, в мрачном и серьезном раздумье.
- Разумеется, я осел, - проговорил он, мрачный как туча, - но ведь...
и ты тоже.
- Ну нет, брат, совсем не тоже. Я о глупостях не мечтаю.
Они пошли молча, и, только подходя к квартире Раскольникова,
Разумихин, сильно озабоченный, прервал молчание.
- Слушай, - сказал он Зосимову, - ты малый славный, но ты, кроме всех
твоих скверных качеств, еще и потаскун, это я знаю, да еще из грязных. Ты
нервная, слабая дрянь, ты блажной, ты зажирел и ни в чем себе отказать не
можешь, - а это уж я называю грязью, потому что прямо доводит до грязи. Ты
до того себя разнежил, что, признаюсь, я всего менее понимаю, как ты можешь
быть при всем этом хоро