шим и даже самоотверженным лекарем. На перине спит
(доктор-то!), а по ночам встает для больного! Года через три ты уж не
будешь вставать для больного... Ну да, черт, не в том дело, а вот в чем: ты
сегодня в хозяйкиной квартире ночуешь (насилу уговорил ее!), а я в кухне:
вот вам случай познакомиться покороче! Не то, что ты думаешь! Тут, брат, и
тени этого нет...
- Да я вовсе и не думаю.
- Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие
ожесточенное, и при всем этом - вздохи, и тает как воск, так и тает! Избавь
ты меня от нее, ради всех чертей в мире! Преавенантненькая!.. Заслужу,
головой заслужу!
Зосимов захохотал пуще прежнего.
- Ишь тебя разобрало! Да зачем мне ее?
- Уверяю, заботы немного, только говори бурду какую хочешь, только
подле сядь и говори. К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь.
Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу
маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: "Зальюсь
слезьми горючими..." Она настоящие любит, - ну, с песенки и началось; а
ведь ты на фортепианах-то виртуоз, метр, Рубинштейн... Уверяю, не
раскаешься!
- Да что ты ей обещаний каких надавал, что ли? Подписку по форме?
Жениться обещал, может быть...
- Ничего, ничего, ровно ничего этого нет! Да она и не такая совсем; к
ней было Чебаров...
- Ну, так брось ее!
- Да нельзя так бросить!
- Да почему же нельзя?
- Ну да, как-то так нельзя, да и только! Тут, брат, втягивающее начало
есть.
- Так зачем же ты ее завлекал?
- Да я вовсе не завлекал, я, может, даже сам завлечен, по глупости
моей, а ей решительно все равно будет, ты или я, только бы подле кто-нибудь
сидел и вздыхал. Тут, брат... Не могу я это тебе выразить, тут, - ну вот ты
математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю... ну, начни
проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей
решительно все равно будет: она будет на тебя смотреть и вздыхать, и так
целый год сряду. Я ей, между прочим, очень долго, дня два сряду, про
прусскую палату господ говорил (потому что о чем же с ней говорить?), -
только вздыхала да прела! О любви только не заговаривай, - застенчива до
судорог, - но и вид показывай, что отойти не можешь, - ну, и довольно.
Комфортно ужасно; совершенно как дома, - читай, сиди, лежи, пиши...
Поцеловать даже можно, с осторожностью...
- Да на что мне она?
- Эх, не могу я тебе разъяснить никак! Видишь: вы оба совершенно друг
к другу подходите! Я и прежде о тебе думал... Ведь ты кончишь же этим! Так
не все ли тебе равно - раньше иль позже? Тут, брат, этакое перинное начало
лежит, - эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь,
тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов,
жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек,
натопленных лежанок, - ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе
выгоды разом! Ну, брат, черт, заврался, пора спать! Слушай: я ночью иногда
просыпаюсь, ну, и схожу к нему посмотреть. Только ничего, вздор, все
хорошо. Не тревожься и ты особенно, а если хочешь, сходи тоже разик. Но
чуть что приметишь, бред например, али жар, али что, тотчас же разбуди
меня. Впрочем, быть не может...
II
Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в восьмом
часу. Много новых и непредвиденных недоумений оч
(доктор-то!), а по ночам встает для больного! Года через три ты уж не
будешь вставать для больного... Ну да, черт, не в том дело, а вот в чем: ты
сегодня в хозяйкиной квартире ночуешь (насилу уговорил ее!), а я в кухне:
вот вам случай познакомиться покороче! Не то, что ты думаешь! Тут, брат, и
тени этого нет...
- Да я вовсе и не думаю.
- Тут, брат, стыдливость, молчаливость, застенчивость, целомудрие
ожесточенное, и при всем этом - вздохи, и тает как воск, так и тает! Избавь
ты меня от нее, ради всех чертей в мире! Преавенантненькая!.. Заслужу,
головой заслужу!
Зосимов захохотал пуще прежнего.
- Ишь тебя разобрало! Да зачем мне ее?
- Уверяю, заботы немного, только говори бурду какую хочешь, только
подле сядь и говори. К тому же ты доктор, начни лечить от чего-нибудь.
Клянусь, не раскаешься. У ней клавикорды стоят; я ведь, ты знаешь, бренчу
маленько; у меня там одна песенка есть, русская, настоящая: "Зальюсь
слезьми горючими..." Она настоящие любит, - ну, с песенки и началось; а
ведь ты на фортепианах-то виртуоз, метр, Рубинштейн... Уверяю, не
раскаешься!
- Да что ты ей обещаний каких надавал, что ли? Подписку по форме?
Жениться обещал, может быть...
- Ничего, ничего, ровно ничего этого нет! Да она и не такая совсем; к
ней было Чебаров...
- Ну, так брось ее!
- Да нельзя так бросить!
- Да почему же нельзя?
- Ну да, как-то так нельзя, да и только! Тут, брат, втягивающее начало
есть.
- Так зачем же ты ее завлекал?
- Да я вовсе не завлекал, я, может, даже сам завлечен, по глупости
моей, а ей решительно все равно будет, ты или я, только бы подле кто-нибудь
сидел и вздыхал. Тут, брат... Не могу я это тебе выразить, тут, - ну вот ты
математику знаешь хорошо, и теперь еще занимаешься, я знаю... ну, начни
проходить ей интегральное исчисление, ей-богу не шучу, серьезно говорю, ей
решительно все равно будет: она будет на тебя смотреть и вздыхать, и так
целый год сряду. Я ей, между прочим, очень долго, дня два сряду, про
прусскую палату господ говорил (потому что о чем же с ней говорить?), -
только вздыхала да прела! О любви только не заговаривай, - застенчива до
судорог, - но и вид показывай, что отойти не можешь, - ну, и довольно.
Комфортно ужасно; совершенно как дома, - читай, сиди, лежи, пиши...
Поцеловать даже можно, с осторожностью...
- Да на что мне она?
- Эх, не могу я тебе разъяснить никак! Видишь: вы оба совершенно друг
к другу подходите! Я и прежде о тебе думал... Ведь ты кончишь же этим! Так
не все ли тебе равно - раньше иль позже? Тут, брат, этакое перинное начало
лежит, - эх! да и не одно перинное! Тут втягивает; тут конец свету, якорь,
тихое пристанище, пуп земли, трехрыбное основание мира, эссенция блинов,
жирных кулебяк, вечернего самовара, тихих воздыханий и теплых кацавеек,
натопленных лежанок, - ну, вот точно ты умер, а в то же время и жив, обе
выгоды разом! Ну, брат, черт, заврался, пора спать! Слушай: я ночью иногда
просыпаюсь, ну, и схожу к нему посмотреть. Только ничего, вздор, все
хорошо. Не тревожься и ты особенно, а если хочешь, сходи тоже разик. Но
чуть что приметишь, бред например, али жар, али что, тотчас же разбуди
меня. Впрочем, быть не может...
II
Озабоченный и серьезный проснулся Разумихин на другой день в восьмом
часу. Много новых и непредвиденных недоумений оч