минутами, необыкновенно добрые. Она была бледна, но не
болезненно бледна; лицо ее сияло свежестью и здоровьем. Рот у ней был
немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед,
вместе с подбородком, - единственная неправильность в этом прекрасном лице,
но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто
надменность. Выражение лица ее всегда было более серьезное, чем веселое,
вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шел к ней смех,
веселый, молодой, беззаветный! Понятно, что горячий, откровенный,
простоватый, честный, сильный как богатырь и пьяный Разумихин, никогда не
видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову. К тому же
случай, как нарочно, в первый раз показал ему Дуню в прекрасный момент
любви и радости свидания с братом. Он видел потом, как дрогнула у ней в
негодовании нижняя губка в ответ на дерзкие и неблагодарно-жестокие
приказания брата, - и не мог устоять.
Он, впрочем, правду сказал, когда проврался давеча спьяну на лестнице,
что эксцентрическая хозяйка Раскольникова, Прасковья Павловна, приревнует
его не только к Авдотье Романовне, но, пожалуй, и к самой Пульхерии
Александровне. Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок
три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к
тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с
женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный,
чистый жар сердца до старости. Скажем в скобках, что сохранить все это есть
единственное средство не потерять красоты своей даже с старости. Волосы ее
уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно
появились около глаз, щеки впали и высохли от заботы и горя, и все-таки это
лицо было прекрасно. Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет
спустя, да кроме еще выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась
вперед. Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до
приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла
уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило ее
убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних
убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить ее
переступить.
Ровно через двадцать минут по уходе Разумихина раздались два
негромкие, но поспешные удара в дверь; он воротился.
- Не войду, некогда! - заторопился он, когда отворили дверь, - спит во
всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы часов десять проспал. У
него Настасья; велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам
отрапортует, а затем и вы на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
И он пустился от них по коридору.
- Какой расторопный и... преданный молодой человек! - воскликнула
чрезвычайно обрадованная Пульхерия Александровна.
- Кажется, славная личность! - с некоторым жаром ответила Авдотья
Романовна, начиная опять ходить взад и вперед по комнате.
Почти через час раздались шаги в коридоре и другой стук в дверь. Обе
женщины ждали, на этот раз вполне веруя обещанию Разумихина; и
действительно, он успел притащить Зосимова. Зосимов тотчас же согласился
бросить пир и идти посмотреть на Раскольникова, но к дамам пошел нехотя и с
большою недоверчивостью, не доверяя пьяному Разумихину. Но самолюбие его
было тотчас же успокоено и даже польщено: он понял, что его действительно
ждали, как оракула. Он просидел ровно десять
болезненно бледна; лицо ее сияло свежестью и здоровьем. Рот у ней был
немного мал, нижняя же губка, свежая и алая, чуть-чуть выдавалась вперед,
вместе с подбородком, - единственная неправильность в этом прекрасном лице,
но придававшая ему особенную характерность и, между прочим, как будто
надменность. Выражение лица ее всегда было более серьезное, чем веселое,
вдумчивое; зато как же шла улыбка к этому лицу, как же шел к ней смех,
веселый, молодой, беззаветный! Понятно, что горячий, откровенный,
простоватый, честный, сильный как богатырь и пьяный Разумихин, никогда не
видавший ничего подобного, с первого взгляда потерял голову. К тому же
случай, как нарочно, в первый раз показал ему Дуню в прекрасный момент
любви и радости свидания с братом. Он видел потом, как дрогнула у ней в
негодовании нижняя губка в ответ на дерзкие и неблагодарно-жестокие
приказания брата, - и не мог устоять.
Он, впрочем, правду сказал, когда проврался давеча спьяну на лестнице,
что эксцентрическая хозяйка Раскольникова, Прасковья Павловна, приревнует
его не только к Авдотье Романовне, но, пожалуй, и к самой Пульхерии
Александровне. Несмотря на то, что Пульхерии Александровне было уже сорок
три года, лицо ее все еще сохраняло в себе остатки прежней красоты, и к
тому же она казалась гораздо моложе своих лет, что бывает почти всегда с
женщинами, сохранившими ясность духа, свежесть впечатлений и честный,
чистый жар сердца до старости. Скажем в скобках, что сохранить все это есть
единственное средство не потерять красоты своей даже с старости. Волосы ее
уже начинали седеть и редеть, маленькие лучистые морщинки уже давно
появились около глаз, щеки впали и высохли от заботы и горя, и все-таки это
лицо было прекрасно. Это был портрет Дунечкинова лица, только двадцать лет
спустя, да кроме еще выражения нижней губки, которая у ней не выдавалась
вперед. Пульхерия Александровна была чувствительна, впрочем не до
приторности, робка и уступчива, но до известной черты: она многое могла
уступить, на многое могла согласиться, даже из того, что противоречило ее
убеждению, но всегда была такая черта честности, правил и крайних
убеждений, за которую никакие обстоятельства не могли заставить ее
переступить.
Ровно через двадцать минут по уходе Разумихина раздались два
негромкие, но поспешные удара в дверь; он воротился.
- Не войду, некогда! - заторопился он, когда отворили дверь, - спит во
всю ивановскую, отлично, спокойно, и дай бог, чтобы часов десять проспал. У
него Настасья; велел не выходить до меня. Теперь притащу Зосимова, он вам
отрапортует, а затем и вы на боковую; изморились, я вижу, донельзя.
И он пустился от них по коридору.
- Какой расторопный и... преданный молодой человек! - воскликнула
чрезвычайно обрадованная Пульхерия Александровна.
- Кажется, славная личность! - с некоторым жаром ответила Авдотья
Романовна, начиная опять ходить взад и вперед по комнате.
Почти через час раздались шаги в коридоре и другой стук в дверь. Обе
женщины ждали, на этот раз вполне веруя обещанию Разумихина; и
действительно, он успел притащить Зосимова. Зосимов тотчас же согласился
бросить пир и идти посмотреть на Раскольникова, но к дамам пошел нехотя и с
большою недоверчивостью, не доверяя пьяному Разумихину. Но самолюбие его
было тотчас же успокоено и даже польщено: он понял, что его действительно
ждали, как оракула. Он просидел ровно десять