оже бы... одним словом, я там видел еще другое одно
существо... с огненным пером... а впрочем, я завираюсь; я очень слаб,
поддержи меня... сейчас ведь и лестница...
- Что с тобой? Что с тобой? - спрашивал встревоженный Разумихин.
- Голова немного кружится, только не в том дело, а в том, что мне так
грустно, так грустно! точно женщине... право! Смотри, это что? Смотри!
смотри!
- Что такое?
- Разве не видишь? Свет в моей комнате, видишь? В щель...
Они уже стояли перед последнею лестницей, рядом с хозяйкиною дверью, и
действительно заметно было снизу, что в каморке Раскольникова свет.
- Странно! Настасья, может быть, - заметил Разумихин.
- Никогда ее в это время у меня не бывает, да и спит она давно, но...
мне все равно! Прощай!
- Что ты? Да я провожу тебя, вместе войдем!
- Знаю, что вместе войдем, но мне хочется здесь пожать тебе руку и
здесь с тобой проститься. Ну, давай руку, прощай!
- Что с тобой, Родя?
- Ничего; пойдем; ты будешь свидетелем...
Они стали взбираться на лестницу, и у Разумихина мелькнула мысль, что
Зосимов-то, может быть, прав. "Эх! Расстроил я его моей болтовней!" -
пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали в комнате
голоса.
- Да что тут такое? - вскричал Разумихин.
Раскольников первый взялся за дверь и отворил ее настежь, отворил и
стал на пороге как вкопанный.
Мать и сестра его сидели у него на диване и ждали уже полтора часа.
Почему же он всего менее их ожидал и всего менее о них думал, несмотря на
повторившееся даже сегодня известие, что они выезжают, едут, сейчас
прибудут? Все эти полтора часа они наперебив расспрашивали Настасью,
стоявшую и теперь перед ними и уже успевшую рассказать им всю подноготную.
Они себя не помнили от испуга, когда услышали, что он "сегодня сбежал",
больной и, как видно из рассказа, непременно в бреду! "Боже, что с ним!"
Обе плакали, обе вынесли крестную муку в эти полтора часа ожидания.
Радостный, восторженный крик встретил появление Раскольникова. Обе
бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыносимое внезапное сознание
ударило в него как громом. Да и руки его не поднимались обнять их: не
могли. Мать и сестра сжимали его в объятиях, целовали его, смеялись
плакали... Он ступил шаг, покачнулся и рухнулся на пол в обмороке.
Тревога, крики ужаса, стоны... Разумихин, стоявший на пороге, влетел в
комнату, схватил больного в свои мощные руки, и тот мигом очутился на
диване.
- Ничего, ничего! - кричал он матери и сестре, - это обморок, это
дрянь! Сейчас только доктор сказал, что ему гораздо лучше, что он
совершенно здоров! Воды! Ну, вот уж он и приходит в себя, ну, вот и
очнулся!..
И схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он
пригнул ее посмотреть на то, что "вот уж он и очнулся". И мать и сестра
смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они
уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот
"расторопный молодой человек", как назвала его, в тот же вечер, в интимном
разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Раскольников приподнялся и сел на диване.
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его
бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих
за руки и мину
существо... с огненным пером... а впрочем, я завираюсь; я очень слаб,
поддержи меня... сейчас ведь и лестница...
- Что с тобой? Что с тобой? - спрашивал встревоженный Разумихин.
- Голова немного кружится, только не в том дело, а в том, что мне так
грустно, так грустно! точно женщине... право! Смотри, это что? Смотри!
смотри!
- Что такое?
- Разве не видишь? Свет в моей комнате, видишь? В щель...
Они уже стояли перед последнею лестницей, рядом с хозяйкиною дверью, и
действительно заметно было снизу, что в каморке Раскольникова свет.
- Странно! Настасья, может быть, - заметил Разумихин.
- Никогда ее в это время у меня не бывает, да и спит она давно, но...
мне все равно! Прощай!
- Что ты? Да я провожу тебя, вместе войдем!
- Знаю, что вместе войдем, но мне хочется здесь пожать тебе руку и
здесь с тобой проститься. Ну, давай руку, прощай!
- Что с тобой, Родя?
- Ничего; пойдем; ты будешь свидетелем...
Они стали взбираться на лестницу, и у Разумихина мелькнула мысль, что
Зосимов-то, может быть, прав. "Эх! Расстроил я его моей болтовней!" -
пробормотал он про себя. Вдруг, подходя к двери, они услышали в комнате
голоса.
- Да что тут такое? - вскричал Разумихин.
Раскольников первый взялся за дверь и отворил ее настежь, отворил и
стал на пороге как вкопанный.
Мать и сестра его сидели у него на диване и ждали уже полтора часа.
Почему же он всего менее их ожидал и всего менее о них думал, несмотря на
повторившееся даже сегодня известие, что они выезжают, едут, сейчас
прибудут? Все эти полтора часа они наперебив расспрашивали Настасью,
стоявшую и теперь перед ними и уже успевшую рассказать им всю подноготную.
Они себя не помнили от испуга, когда услышали, что он "сегодня сбежал",
больной и, как видно из рассказа, непременно в бреду! "Боже, что с ним!"
Обе плакали, обе вынесли крестную муку в эти полтора часа ожидания.
Радостный, восторженный крик встретил появление Раскольникова. Обе
бросились к нему. Но он стоял как мертвый; невыносимое внезапное сознание
ударило в него как громом. Да и руки его не поднимались обнять их: не
могли. Мать и сестра сжимали его в объятиях, целовали его, смеялись
плакали... Он ступил шаг, покачнулся и рухнулся на пол в обмороке.
Тревога, крики ужаса, стоны... Разумихин, стоявший на пороге, влетел в
комнату, схватил больного в свои мощные руки, и тот мигом очутился на
диване.
- Ничего, ничего! - кричал он матери и сестре, - это обморок, это
дрянь! Сейчас только доктор сказал, что ему гораздо лучше, что он
совершенно здоров! Воды! Ну, вот уж он и приходит в себя, ну, вот и
очнулся!..
И схватив за руку Дунечку так, что чуть не вывернул ей руки, он
пригнул ее посмотреть на то, что "вот уж он и очнулся". И мать и сестра
смотрели на Разумихина как на провидение, с умилением и благодарностью; они
уже слышали от Настасьи, чем был для их Роди, во все время болезни, этот
"расторопный молодой человек", как назвала его, в тот же вечер, в интимном
разговоре с Дуней, сама Пульхерия Александровна Раскольникова.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
I
Раскольников приподнялся и сел на диване.
Он слабо махнул Разумихину, чтобы прекратить целый поток его
бессвязных и горячих утешений, обращенных к матери и сестре, взял их обеих
за руки и мину