ты две молча всматривался то в ту, то в другую. Мать
испугалась его взгляда. В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания
чувство, но в то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное.
Пульхерия Александровна заплакала.
Авдотья Романовна была бледна; рука ее дрожала в руке брата.
- Ступайте домой... с ним, - проговорил он прерывистым голосом,
указывая на Разумихина, - до завтра; завтра все... Давно вы приехали?
- Вечером, Родя, - отвечала Пульхерия Александровна, - поезд ужасно
опоздал. Но, Родя, я ни за что не уйду теперь от тебя! Я ночую здесь
подле...
- Не мучьте меня! - проговорил он, раздражительно махнув рукой.
- Я останусь при нем! - вскричал Разумихин, - ни на минуту его не
покину, и к черту там всех моих, пусть на стены лезут! Там у меня дядя
президентом.
- Чем, чем я возблагодарю вас! - начала было Пульхерия Александровна,
снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее:
- Я не могу, не могу, - раздражительно повторял он, - не мучьте!
Довольно, уйдите... Не могу!..
- Пойдемте, маменька, хоть из комнаты выйдем на минуту, - шепнула
испуганная Дуня, - мы его убиваем, это видно.
- Да неужели ж я и не погляжу на него, после трех-то лет! - заплакала
Пульхерия Александровна.
- Постойте! - остановил он их снова, - вы все перебиваете, а у меня
мысли мешаются... Видели Лужина?
- Нет, Родя, но он уже знает о нашем приезде. Мы слышали, Родя, что
Петр Петрович был так добр, навестил тебя сегодня, - с некоторою робостию
прибавила Пульхерия Александровна.
- Да... был так добр... Дуня, я давеча Лужину сказал, что его с
лестницы спущу, и прогнал его к черту...
- Родя, что ты! Ты, верно... ты не хочешь сказать, - начала было в
испуге Пульхерия Александровна, но остановилась, смотря на Дуню.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата и ждала дальше. Обе
уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько та могла понять и
передать, и исстрадались в недоумении и ожидании.
- Дуня, - с усилием продолжал Раскольников, - я этого брака не желаю,
а потому ты и должна, завтра же, при первом слове, Лужину отказать, чтоб и
духу его не пахло.
- Боже мой! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Брат, подумай, что ты говоришь! - вспыльчиво начала было Авдотья
Романовна, но тотчас же удержалась. - Ты, может быть, теперь не в
состоянии, ты устал, - кротко сказала она.
- В бреду? Нет... Ты выходишь за Лужина для меня. А я жертвы не
принимаю. И потому, к завтраму, напиши письмо... с отказом... Утром дай мне
прочесть, и конец!
- Я этого не могу сделать! - вскричала обиженная девушка. - По какому
праву...
- Дунечка, ты тоже вспыльчива, перестань, завтра... Разве ты не
видишь... - перепугалась мать, бросаясь к Дуне. - Ах, уйдемте уж лучше!
- Бредит! - закричал хмельной Разумихин, - а то как бы он смел! Завтра
вся эта дурь выскочит... А сегодня он действительно его выгнал. Это так и
было. Ну, а тот рассердился... Ораторствовал здесь, знания свои выставлял,
да и ушел, хвост поджав...
- Так это правда? - вскричала Пульхерия Александровна.
- До завтра, брат, - с состраданием сказала Дуня, - пойдемте,
маменька... Прощай, Родя!
- Слышишь, сестра, - повторил он вслед, собрав последние усилия, - я
не в бреду; этот брак - подлость. Пусть я подлец, а ты не должна... один
кто-нибудь... а я хоть и подлец, но такую с
испугалась его взгляда. В этом взгляде просвечивалось сильное до страдания
чувство, но в то же время было что-то неподвижное, даже как будто безумное.
Пульхерия Александровна заплакала.
Авдотья Романовна была бледна; рука ее дрожала в руке брата.
- Ступайте домой... с ним, - проговорил он прерывистым голосом,
указывая на Разумихина, - до завтра; завтра все... Давно вы приехали?
- Вечером, Родя, - отвечала Пульхерия Александровна, - поезд ужасно
опоздал. Но, Родя, я ни за что не уйду теперь от тебя! Я ночую здесь
подле...
- Не мучьте меня! - проговорил он, раздражительно махнув рукой.
- Я останусь при нем! - вскричал Разумихин, - ни на минуту его не
покину, и к черту там всех моих, пусть на стены лезут! Там у меня дядя
президентом.
- Чем, чем я возблагодарю вас! - начала было Пульхерия Александровна,
снова сжимая руки Разумихина, но Раскольников опять прервал ее:
- Я не могу, не могу, - раздражительно повторял он, - не мучьте!
Довольно, уйдите... Не могу!..
- Пойдемте, маменька, хоть из комнаты выйдем на минуту, - шепнула
испуганная Дуня, - мы его убиваем, это видно.
- Да неужели ж я и не погляжу на него, после трех-то лет! - заплакала
Пульхерия Александровна.
- Постойте! - остановил он их снова, - вы все перебиваете, а у меня
мысли мешаются... Видели Лужина?
- Нет, Родя, но он уже знает о нашем приезде. Мы слышали, Родя, что
Петр Петрович был так добр, навестил тебя сегодня, - с некоторою робостию
прибавила Пульхерия Александровна.
- Да... был так добр... Дуня, я давеча Лужину сказал, что его с
лестницы спущу, и прогнал его к черту...
- Родя, что ты! Ты, верно... ты не хочешь сказать, - начала было в
испуге Пульхерия Александровна, но остановилась, смотря на Дуню.
Авдотья Романовна пристально вглядывалась в брата и ждала дальше. Обе
уже были предуведомлены о ссоре Настасьей, насколько та могла понять и
передать, и исстрадались в недоумении и ожидании.
- Дуня, - с усилием продолжал Раскольников, - я этого брака не желаю,
а потому ты и должна, завтра же, при первом слове, Лужину отказать, чтоб и
духу его не пахло.
- Боже мой! - вскричала Пульхерия Александровна.
- Брат, подумай, что ты говоришь! - вспыльчиво начала было Авдотья
Романовна, но тотчас же удержалась. - Ты, может быть, теперь не в
состоянии, ты устал, - кротко сказала она.
- В бреду? Нет... Ты выходишь за Лужина для меня. А я жертвы не
принимаю. И потому, к завтраму, напиши письмо... с отказом... Утром дай мне
прочесть, и конец!
- Я этого не могу сделать! - вскричала обиженная девушка. - По какому
праву...
- Дунечка, ты тоже вспыльчива, перестань, завтра... Разве ты не
видишь... - перепугалась мать, бросаясь к Дуне. - Ах, уйдемте уж лучше!
- Бредит! - закричал хмельной Разумихин, - а то как бы он смел! Завтра
вся эта дурь выскочит... А сегодня он действительно его выгнал. Это так и
было. Ну, а тот рассердился... Ораторствовал здесь, знания свои выставлял,
да и ушел, хвост поджав...
- Так это правда? - вскричала Пульхерия Александровна.
- До завтра, брат, - с состраданием сказала Дуня, - пойдемте,
маменька... Прощай, Родя!
- Слышишь, сестра, - повторил он вслед, собрав последние усилия, - я
не в бреду; этот брак - подлость. Пусть я подлец, а ты не должна... один
кто-нибудь... а я хоть и подлец, но такую с