ом легла враждебная тень. Но мы разгоним ее любовью,
добрым согласием и рассеем недоумение наше. Может быть, много недогово-
рено между нами, и я винюсь первая. Я первая таилась от вас, у меня у
первой родились бог знает какие подозрения, в которых виновата больная
голова моя. Но... но если уж мы отчасти и высказались, то вы должны оба
простить меня, потому... потому, наконец, что нет большого греха в том,
что я подозревала...
Сказав это, она робко и краснея взглянула на мужа и с тоскою ожидала
слов его. По мере того как он ее слушал, насмешливая улыбка показывалась
на его губах. Он перестал ходить и остановился прямо перед нею, закинув
назад руки. Он, казалось, рассматривал ее смущение, наблюдал его, любо-
вался им; чувствуя над собой его пристальный взгляд, она смешалась. Он
переждал мгновение, как будто ожидая чего-нибудь далее. Смущение ее уд-
воилось. Наконец он прервал тягостную сцену тихим долгим язвительным
смехом:
- Мне жаль вас, бедная женщина! - сказал он наконец горько и серьез-
но, перестав смеяться. - Вы взяли на себя роль, которая вам не по силам.
Чего вам хотелось? Вам хотелось поднять меня на ответ, поджечь меня но-
выми подозрениями или, лучше сказать, старым подозрением, которое вы
плохо скрыли в словах ваших? Смысл ваших слов, что сердиться на нее не-
чего, что она хороша и после чтения безнравственных книг, мораль кото-
рых, - говорю от себя, - кажется, уже принесла кой-какие успехи, что вы,
наконец, за нее отвечаете сами; так ли? Ну-с, объяснив это, вы намекаете
на что-то другое; вам кажется, что подозрительность и гонения мои выхо-
дят из какого-то другого чувства. Вы даже намекали мне вчера - пожалуйс-
та, не останавливайте меня, я люблю говорить прямо - вы даже намекали
вчера, что у некоторых людей (помню, что, по вашему замечанию, эти люди
всего чаще бывают степенные, суровые, прямые, умные, сильные, и бог зна-
ет каких вы еще не давали определений в припадке великодушия!), что у
некоторых людей, повторяю, любовь (и бог знает почему вы это выдумали!)
и проявляться не может иначе как сурово, горячо, круто, часто подозрени-
ями, гонениями. Я уж не помню хорошо, так ли именно вы говорили вчера...
Пожалуйста, не останавливайте меня; я знаю хорошо вашу воспитанницу; ей
все можно слышать, все, повторяю вам в сотый раз, - все. Вы обмануты. Но
не знаю, отчего вам угодно так настаивать на том, что я-то именно и есть
такой человек! Бог знает зачем вам хочется нарядить меня в этот шутовс-
кой кафтан. Не в летах моих любовь к этой девице; да наконец, поверьте
мне, сударыня, я знаю свои обязанности, и, как бы великодушно вы ни из-
виняли меня, я буду говорить прежнее, что преступление всегда останется
преступлением, что грех всегда будет грехом, постыдным, гнусным, небла-
городным, на какую бы степень величия вы ни вознесли порочное чувство!
Но довольно! довольно! и чтоб я не слыхал более об этих гадостях!
Александра Михайловна плакала.
- Ну, пусть я несу это, пусть это мне! - проговорила она наконец, ры-
дая и обнимая меня, - пусть постыдны были мои подозрения, пусть вы нас-
меялись так сурово над ними! Но ты, моя бедная, за что ты осуждена слу-
шать такие оскорбления? И я не могу защитить тебя! Я безгласна! Боже
мой! я не могу молчать, сударь! Я не вынесу... Ваше поведение безумно!..
- Полноте, полноте! - шептала я, стараясь утишить ее волнение, боясь,
чтоб жестокие укоры не вывели его из терп
добрым согласием и рассеем недоумение наше. Может быть, много недогово-
рено между нами, и я винюсь первая. Я первая таилась от вас, у меня у
первой родились бог знает какие подозрения, в которых виновата больная
голова моя. Но... но если уж мы отчасти и высказались, то вы должны оба
простить меня, потому... потому, наконец, что нет большого греха в том,
что я подозревала...
Сказав это, она робко и краснея взглянула на мужа и с тоскою ожидала
слов его. По мере того как он ее слушал, насмешливая улыбка показывалась
на его губах. Он перестал ходить и остановился прямо перед нею, закинув
назад руки. Он, казалось, рассматривал ее смущение, наблюдал его, любо-
вался им; чувствуя над собой его пристальный взгляд, она смешалась. Он
переждал мгновение, как будто ожидая чего-нибудь далее. Смущение ее уд-
воилось. Наконец он прервал тягостную сцену тихим долгим язвительным
смехом:
- Мне жаль вас, бедная женщина! - сказал он наконец горько и серьез-
но, перестав смеяться. - Вы взяли на себя роль, которая вам не по силам.
Чего вам хотелось? Вам хотелось поднять меня на ответ, поджечь меня но-
выми подозрениями или, лучше сказать, старым подозрением, которое вы
плохо скрыли в словах ваших? Смысл ваших слов, что сердиться на нее не-
чего, что она хороша и после чтения безнравственных книг, мораль кото-
рых, - говорю от себя, - кажется, уже принесла кой-какие успехи, что вы,
наконец, за нее отвечаете сами; так ли? Ну-с, объяснив это, вы намекаете
на что-то другое; вам кажется, что подозрительность и гонения мои выхо-
дят из какого-то другого чувства. Вы даже намекали мне вчера - пожалуйс-
та, не останавливайте меня, я люблю говорить прямо - вы даже намекали
вчера, что у некоторых людей (помню, что, по вашему замечанию, эти люди
всего чаще бывают степенные, суровые, прямые, умные, сильные, и бог зна-
ет каких вы еще не давали определений в припадке великодушия!), что у
некоторых людей, повторяю, любовь (и бог знает почему вы это выдумали!)
и проявляться не может иначе как сурово, горячо, круто, часто подозрени-
ями, гонениями. Я уж не помню хорошо, так ли именно вы говорили вчера...
Пожалуйста, не останавливайте меня; я знаю хорошо вашу воспитанницу; ей
все можно слышать, все, повторяю вам в сотый раз, - все. Вы обмануты. Но
не знаю, отчего вам угодно так настаивать на том, что я-то именно и есть
такой человек! Бог знает зачем вам хочется нарядить меня в этот шутовс-
кой кафтан. Не в летах моих любовь к этой девице; да наконец, поверьте
мне, сударыня, я знаю свои обязанности, и, как бы великодушно вы ни из-
виняли меня, я буду говорить прежнее, что преступление всегда останется
преступлением, что грех всегда будет грехом, постыдным, гнусным, небла-
городным, на какую бы степень величия вы ни вознесли порочное чувство!
Но довольно! довольно! и чтоб я не слыхал более об этих гадостях!
Александра Михайловна плакала.
- Ну, пусть я несу это, пусть это мне! - проговорила она наконец, ры-
дая и обнимая меня, - пусть постыдны были мои подозрения, пусть вы нас-
меялись так сурово над ними! Но ты, моя бедная, за что ты осуждена слу-
шать такие оскорбления? И я не могу защитить тебя! Я безгласна! Боже
мой! я не могу молчать, сударь! Я не вынесу... Ваше поведение безумно!..
- Полноте, полноте! - шептала я, стараясь утишить ее волнение, боясь,
чтоб жестокие укоры не вывели его из терп