ак довольно же я слушал, сударыня! - закричал наконец Петр Алек-
сандрович, - довольно этого! Я знаю, что есть страсти платонические, - и
на мою пагубу знаю это, сударыня, слышите? на мою пагубу. Но не ужиться
мне, сударыня, с озолоченным пороком! Я не понимаю его. Прочь мишуру! И
если вы чувствуете себя виноватою, если знаете за собой что-нибудь (не
мне напоминать вам, сударыня), если вам нравится, наконец, мысль оста-
вить мой дом... то мне остается только сказать, напомнить вам, что нап-
расно вы позабыли исполнить ваше намерение, когда была настоящая пора,
настоящее время, лет назад тому... если вы позабыли, то я вам напомню...
Я взглянула на Александру Михайловну. Она судорожно опиралась на ме-
ня, изнемогая от душевной скорби, полузакрыв глаза, в неистощимой муке.
Еще минута, и она готова была упасть.
- О, ради бога, хоть в этот раз пощадите ее! Не выговаривайте послед-
него слова, - закричала я, бросаясь на колени перед Петром Александрови-
чем и забыв, что изменяла себе. Но было поздно. Слабый крик раздался в
ответ словам моим, и бедная упала без чувств на пол.
- Кончено! вы убили ее! - сказала я. - Зовите людей, спасайте ее! Я
вас жду у вас в кабинете. Мне нужно с вами говорить; я вам все расска-
жу...
- Но что? но что?
- После!
Обморок и припадки продолжались два часа. Весь дом был в страхе. Док-
тор сомнительно качал головою. Через два часа я вошла в кабинет Петра
Александровича. Он только что воротился от жены и ходил взад и вперед по
комнате, кусая ногти в кровь, бледный, расстроенный. Я никогда не видала
его в таком виде.
- Что же вам угодно сказать мне? - проговорил он суровым, грубым го-
лосом. - Вы что-то хотели сказать?
- Вот письмо, которое вы перехватили у меня. Вы его узнаете?
- Да.
- Возьмите его.
Он взял письмо и поднес к свету. Я внимательно следила за ним. Через
несколько минут он быстро обернул на четвертую страницу и прочел под-
пись. Я видела, как кровь бросилась ему в голову.
- Что это? - спросил он у меня, остолбенев от изумления.
- Три года тому, как я нашла это письмо в одной книге. Я догадалась,
что оно было забыто, прочла его и - узнала все. С тех пор оно оставалось
при мне, потому что мне некому было отдать его. Ей я отдать его не мог-
ла. Вам? Но вы не могли не знать содержания этого письма, а в нем вся
эта грустная повесть... Для чего ваше притворство - не знаю. Это, пока-
мест, темно для меня. Я еще не могу ясно вникнуть в вашу темную душу. Вы
хотели удержать над ней первенство и удержали. Но для чего? для того,
чтоб восторжествовать над призраком, над расстроенным воображением
больной, для того, чтоб доказать ей, что она заблуждалась и что вы безг-
решнее ее! И вы достигли цели, потому что это подозрение ее - неподвиж-
ная идея угасающего ума, может быть, последняя жалоба разбитого сердца
на несправедливость приговора людского, с которым вы были заодно. "Что ж
за беда, что вы меня полюбили?" Вот что она говорила, вот что хотелось
ей доказать вам. Ваше тщеславие, ваш ревнивый эгоизм были безжалостны.
Прощайте! Объяснений не нужно! Но, смотрите, я вас знаю всего, вижу
насквозь, не забывайте же этого!
Я вошла в свою комнату, едва помня, что со мной сделалось. У дверей
меня остановил Овров, помощник в делах Петра Александровича.
- Мне бы хотелось поговорить с вами, - сказал он с учтивым поклоном.
Я смотрел
сандрович, - довольно этого! Я знаю, что есть страсти платонические, - и
на мою пагубу знаю это, сударыня, слышите? на мою пагубу. Но не ужиться
мне, сударыня, с озолоченным пороком! Я не понимаю его. Прочь мишуру! И
если вы чувствуете себя виноватою, если знаете за собой что-нибудь (не
мне напоминать вам, сударыня), если вам нравится, наконец, мысль оста-
вить мой дом... то мне остается только сказать, напомнить вам, что нап-
расно вы позабыли исполнить ваше намерение, когда была настоящая пора,
настоящее время, лет назад тому... если вы позабыли, то я вам напомню...
Я взглянула на Александру Михайловну. Она судорожно опиралась на ме-
ня, изнемогая от душевной скорби, полузакрыв глаза, в неистощимой муке.
Еще минута, и она готова была упасть.
- О, ради бога, хоть в этот раз пощадите ее! Не выговаривайте послед-
него слова, - закричала я, бросаясь на колени перед Петром Александрови-
чем и забыв, что изменяла себе. Но было поздно. Слабый крик раздался в
ответ словам моим, и бедная упала без чувств на пол.
- Кончено! вы убили ее! - сказала я. - Зовите людей, спасайте ее! Я
вас жду у вас в кабинете. Мне нужно с вами говорить; я вам все расска-
жу...
- Но что? но что?
- После!
Обморок и припадки продолжались два часа. Весь дом был в страхе. Док-
тор сомнительно качал головою. Через два часа я вошла в кабинет Петра
Александровича. Он только что воротился от жены и ходил взад и вперед по
комнате, кусая ногти в кровь, бледный, расстроенный. Я никогда не видала
его в таком виде.
- Что же вам угодно сказать мне? - проговорил он суровым, грубым го-
лосом. - Вы что-то хотели сказать?
- Вот письмо, которое вы перехватили у меня. Вы его узнаете?
- Да.
- Возьмите его.
Он взял письмо и поднес к свету. Я внимательно следила за ним. Через
несколько минут он быстро обернул на четвертую страницу и прочел под-
пись. Я видела, как кровь бросилась ему в голову.
- Что это? - спросил он у меня, остолбенев от изумления.
- Три года тому, как я нашла это письмо в одной книге. Я догадалась,
что оно было забыто, прочла его и - узнала все. С тех пор оно оставалось
при мне, потому что мне некому было отдать его. Ей я отдать его не мог-
ла. Вам? Но вы не могли не знать содержания этого письма, а в нем вся
эта грустная повесть... Для чего ваше притворство - не знаю. Это, пока-
мест, темно для меня. Я еще не могу ясно вникнуть в вашу темную душу. Вы
хотели удержать над ней первенство и удержали. Но для чего? для того,
чтоб восторжествовать над призраком, над расстроенным воображением
больной, для того, чтоб доказать ей, что она заблуждалась и что вы безг-
решнее ее! И вы достигли цели, потому что это подозрение ее - неподвиж-
ная идея угасающего ума, может быть, последняя жалоба разбитого сердца
на несправедливость приговора людского, с которым вы были заодно. "Что ж
за беда, что вы меня полюбили?" Вот что она говорила, вот что хотелось
ей доказать вам. Ваше тщеславие, ваш ревнивый эгоизм были безжалостны.
Прощайте! Объяснений не нужно! Но, смотрите, я вас знаю всего, вижу
насквозь, не забывайте же этого!
Я вошла в свою комнату, едва помня, что со мной сделалось. У дверей
меня остановил Овров, помощник в делах Петра Александровича.
- Мне бы хотелось поговорить с вами, - сказал он с учтивым поклоном.
Я смотрел