Петр Алек-
сандрович застал меня над такой книгой, которая... не могла, не должна
была быть в руках моих. Испугавшись за меня, он преувеличил опасность в
глазах ваших!.. Но я не оправдываюсь (поспешила я, заметив насмешливую
улыбку на губах его): я во всем виновата. Соблазн был сильнее меня, и,
согрешив раз, я уж стыдилась признаться в своем проступке... Вот все,
почти все, что было между нами...
- О-го, как бойко! - прошептал подле меня Петр Александрович.
Александра Михайловна выслушала меня с глубоким вниманием; но в лице
ее видимо отражалась недоверчивость. Она попеременно взглядывала то на
меня, то на мужа. Наступило молчание. Я едва переводила дух. Она опусти-
ла голову на грудь и закрыла рукою глаза, соображая что-то и, очевидно,
взвешивая каждое слово, которое я произнесла. Наконец она подняла голову
и пристально посмотрела на меня.
- Неточка, дитя мое, я знаю, ты не умеешь лгать, - проговорила она.
-. Это все, что случилось, решительно все?
- Все, - отвечала я.
- Все ли? - спросила она, обращаясь к мужу.
- Да, все, - отвечал он с усилием, - все!
Я отдохнула.
- Ты даешь мне слово, Неточка?
- Да, - отвечала я не запинаясь.
Но я не утерпела и взглянула на Петра Александровича. Он смеялся,
выслушав, как я дала слово. Я вспыхнула, и мое смущение не укрылось от
бедной Александры Михайловны. Подавляющая, мучительная тоска отразилась
на лице ее.
- Довольно, - сказала она грустно. - Я вам верю. Я не могу вам не ве-
рить.
- Я думаю, что такого признания достаточно, - проговорил Петр Алек-
сандрович. - Вы слыхали? Что прикажете думать?
Александра Михайловна не отвечала. Сцена становилась все тягостнее и
тягостнее.
- Я завтра же пересмотрю все книги, - продолжал Петр Александрович. -
Я не знаю, что там еще было; но...
- А какую книгу читала она? - спросила Александра Михайловна.
- Книгу? Отвечайте вы, - сказал он, обращаясь ко мне. - Вы умеете
лучше меня объяснять дело, - прибавил он с затаенной насмешкой.
Я смутилась и не могла выговорить ни слова. Александра Михайловна
покраснела и опустила глаза. Наступила долгая пауза. Петр Александрович
в досаде ходил взад и вперед по комнате.
- Я не знаю, что между вами было, - начала наконец Александра Михай-
ловна, робко выговаривая каждое слово, - но если это только было, - про-
должала она, силясь дать особенный смысл словам своим, уже смутившаяся
от неподвижного взгляда своего мужа, хотя она и старалась не глядеть на
него, - если только это было, то я не знаю, из-за чего нам всем горевать
и так отчаиваться. Виноватее всех я, я одна, и это меня очень мучит. Я
пренебрегла ее воспитанием, я и должна отвечать за все. Она должна прос-
тить мне, и я ее осудить не могу и не смею. Но, опять, из-за чего ж нам
отчаиваться? Опасность прошла. Взгляните на нее, - сказала она, одушев-
ляясь все более и более и бросая пытливый взгляд на своего мужа, -
взгляните на нее: неужели ее неосторожный поступок оставил хоть ка-
кие-нибудь последствия? Неужели я не знаю ее, дитяти моего, моей дочери
милой? Неужели я не знаю, что ее сердце чисто и благородно, что в этой
хорошенькой головке, - продолжала она, лаская меня и привлекая к себе, -
ум ясен и светел, а совесть боится обмана... Полноте, мои милые! Перес-
танем! Верно, другое что-нибудь затаилось в нашей тоске; может быть, на
нас только мимолет
сандрович застал меня над такой книгой, которая... не могла, не должна
была быть в руках моих. Испугавшись за меня, он преувеличил опасность в
глазах ваших!.. Но я не оправдываюсь (поспешила я, заметив насмешливую
улыбку на губах его): я во всем виновата. Соблазн был сильнее меня, и,
согрешив раз, я уж стыдилась признаться в своем проступке... Вот все,
почти все, что было между нами...
- О-го, как бойко! - прошептал подле меня Петр Александрович.
Александра Михайловна выслушала меня с глубоким вниманием; но в лице
ее видимо отражалась недоверчивость. Она попеременно взглядывала то на
меня, то на мужа. Наступило молчание. Я едва переводила дух. Она опусти-
ла голову на грудь и закрыла рукою глаза, соображая что-то и, очевидно,
взвешивая каждое слово, которое я произнесла. Наконец она подняла голову
и пристально посмотрела на меня.
- Неточка, дитя мое, я знаю, ты не умеешь лгать, - проговорила она.
-. Это все, что случилось, решительно все?
- Все, - отвечала я.
- Все ли? - спросила она, обращаясь к мужу.
- Да, все, - отвечал он с усилием, - все!
Я отдохнула.
- Ты даешь мне слово, Неточка?
- Да, - отвечала я не запинаясь.
Но я не утерпела и взглянула на Петра Александровича. Он смеялся,
выслушав, как я дала слово. Я вспыхнула, и мое смущение не укрылось от
бедной Александры Михайловны. Подавляющая, мучительная тоска отразилась
на лице ее.
- Довольно, - сказала она грустно. - Я вам верю. Я не могу вам не ве-
рить.
- Я думаю, что такого признания достаточно, - проговорил Петр Алек-
сандрович. - Вы слыхали? Что прикажете думать?
Александра Михайловна не отвечала. Сцена становилась все тягостнее и
тягостнее.
- Я завтра же пересмотрю все книги, - продолжал Петр Александрович. -
Я не знаю, что там еще было; но...
- А какую книгу читала она? - спросила Александра Михайловна.
- Книгу? Отвечайте вы, - сказал он, обращаясь ко мне. - Вы умеете
лучше меня объяснять дело, - прибавил он с затаенной насмешкой.
Я смутилась и не могла выговорить ни слова. Александра Михайловна
покраснела и опустила глаза. Наступила долгая пауза. Петр Александрович
в досаде ходил взад и вперед по комнате.
- Я не знаю, что между вами было, - начала наконец Александра Михай-
ловна, робко выговаривая каждое слово, - но если это только было, - про-
должала она, силясь дать особенный смысл словам своим, уже смутившаяся
от неподвижного взгляда своего мужа, хотя она и старалась не глядеть на
него, - если только это было, то я не знаю, из-за чего нам всем горевать
и так отчаиваться. Виноватее всех я, я одна, и это меня очень мучит. Я
пренебрегла ее воспитанием, я и должна отвечать за все. Она должна прос-
тить мне, и я ее осудить не могу и не смею. Но, опять, из-за чего ж нам
отчаиваться? Опасность прошла. Взгляните на нее, - сказала она, одушев-
ляясь все более и более и бросая пытливый взгляд на своего мужа, -
взгляните на нее: неужели ее неосторожный поступок оставил хоть ка-
кие-нибудь последствия? Неужели я не знаю ее, дитяти моего, моей дочери
милой? Неужели я не знаю, что ее сердце чисто и благородно, что в этой
хорошенькой головке, - продолжала она, лаская меня и привлекая к себе, -
ум ясен и светел, а совесть боится обмана... Полноте, мои милые! Перес-
танем! Верно, другое что-нибудь затаилось в нашей тоске; может быть, на
нас только мимолет