в доме моем! - кончил он,
обращаясь ко мне.
- Остановитесь! - сказала Александра Михайловна, приподымаясь со сту-
ла. - Я не верю всей этой сцене. Не смотрите на меня так страшно, не
смейтесь надо мной. Я вас же и призову на суд моего мнения. Аннета, дитя
мое, подойди ко мне, дай твою руку, так. Мы все грешны! - сказала она
дрожащим от слез голосом и со смирением взглянула на мужа, - и кто из
нас может отвергнуть хоть чью-либо руку? Дай же мне свою руку, Аннета,
милое дитя мое; я не достойнее, не лучше тебя; ты не можешь оскорблять
меня своим присутствием, потому что я тоже, тоже грешница.
- Сударыня! - закричал Петр Александрович в изумлении, - сударыня!
удержитесь! не забывайте!..
- Я ничего не забываю. Не прерывайте же меня и дайте мне досказать.
Вы видели в ее руках письмо; вы даже читали его; вы говорите, и она...
призналась, что это письмо от того, кого она любит. Но разве это доказы-
вает, что она преступна? разве это позволяет вам так обходиться с нею,
так обижать ее в глазах жены вашей? Да, сударь, в глазах жены вашей?
Разве вы рассудили это дело? Разве вы знаете, как это было?
- Но мне остается бежать, прощения просить у нее. Этого ли вы хотели?
- закричал Петр Александрович. - Я потерял терпение, вас слушая! Вы
вспомните, о чем вы говорите! Знаете ли вы, о чем вы говорите? Знаете
ли, что и кого вы защищаете? Но ведь я все насквозь вижу...
- И самого первого дела не видите, потому что гнев и гордость мешают
вам видеть. Вы не видите того, что я защищаю и о чем хочу говорить. Я не
порок защищаю. Но рассудили ли вы, - а вы ясно увидите, коли рассудите,
- рассудили ли вы, что, может быть, она как ребенок невинна! Да, я не
защищаю порока! Я спешу оговориться, если это вам будет очень приятно.
Да; если б она была супруга, мать и забыла свои обязанности, о, тогда бы
я согласилась с вами... Видите, я оговорилась. Заметьте же это и не ко-
рите меня! Но если она получила это письмо, не ведая зла? Если она ув-
леклась неопытным чувством и некому было удержать ее? если я первая ви-
новатее всех, потому что не уследила за сердцем ее? если это письмо пер-
вое? если вы оскорбили вашими грубыми подозрениями ее девственное, бла-
гоуханное чувство? если вы загрязнили ее воображение своими циническими
толками об этом письме? если вы не видали этого целомудренного,
девственного стыда, который сияет на лице ее, чистый, как невинность,
который я вижу теперь, который я видела, когда она, потерянная, измучен-
ная, не зная, что говорить, и разрываясь от тоски, отвечала признанием
на все ваши бесчеловечные вопросы? Да, да! это бесчеловечно, это жесто-
ко; я не узнаю вас; я вам не прощу этого никогда, никогда!
- Да, пощадите, пощадите меня! - закричала я, сжимая ее в объятиях. -
Пощадите, верьте, не отталкивайте меня...
Я упала перед нею на колени.
- Если, наконец, - продолжала она задыхающимся голосом, - если б, на-
конец, не было меня подле нее, и если б вы запугали ее словами своими, и
если б бедная сама уверилась, что она виновата, если б вы смутили ее со-
весть, душу и разбили покой ее сердца... боже мой! Вы хотели выгнать ее
из дома! Но знаете ли, с кем это делают? Вы знаете, что если ее выгони-
те, то выгоните нас вместе, нас обеих, - и меня тоже. Вы слышали меня,
сударь?
Глаза ее сверкали; грудь волновалась; болезненное напряжение ее дошло
до последнего кризиса.
- Т
обращаясь ко мне.
- Остановитесь! - сказала Александра Михайловна, приподымаясь со сту-
ла. - Я не верю всей этой сцене. Не смотрите на меня так страшно, не
смейтесь надо мной. Я вас же и призову на суд моего мнения. Аннета, дитя
мое, подойди ко мне, дай твою руку, так. Мы все грешны! - сказала она
дрожащим от слез голосом и со смирением взглянула на мужа, - и кто из
нас может отвергнуть хоть чью-либо руку? Дай же мне свою руку, Аннета,
милое дитя мое; я не достойнее, не лучше тебя; ты не можешь оскорблять
меня своим присутствием, потому что я тоже, тоже грешница.
- Сударыня! - закричал Петр Александрович в изумлении, - сударыня!
удержитесь! не забывайте!..
- Я ничего не забываю. Не прерывайте же меня и дайте мне досказать.
Вы видели в ее руках письмо; вы даже читали его; вы говорите, и она...
призналась, что это письмо от того, кого она любит. Но разве это доказы-
вает, что она преступна? разве это позволяет вам так обходиться с нею,
так обижать ее в глазах жены вашей? Да, сударь, в глазах жены вашей?
Разве вы рассудили это дело? Разве вы знаете, как это было?
- Но мне остается бежать, прощения просить у нее. Этого ли вы хотели?
- закричал Петр Александрович. - Я потерял терпение, вас слушая! Вы
вспомните, о чем вы говорите! Знаете ли вы, о чем вы говорите? Знаете
ли, что и кого вы защищаете? Но ведь я все насквозь вижу...
- И самого первого дела не видите, потому что гнев и гордость мешают
вам видеть. Вы не видите того, что я защищаю и о чем хочу говорить. Я не
порок защищаю. Но рассудили ли вы, - а вы ясно увидите, коли рассудите,
- рассудили ли вы, что, может быть, она как ребенок невинна! Да, я не
защищаю порока! Я спешу оговориться, если это вам будет очень приятно.
Да; если б она была супруга, мать и забыла свои обязанности, о, тогда бы
я согласилась с вами... Видите, я оговорилась. Заметьте же это и не ко-
рите меня! Но если она получила это письмо, не ведая зла? Если она ув-
леклась неопытным чувством и некому было удержать ее? если я первая ви-
новатее всех, потому что не уследила за сердцем ее? если это письмо пер-
вое? если вы оскорбили вашими грубыми подозрениями ее девственное, бла-
гоуханное чувство? если вы загрязнили ее воображение своими циническими
толками об этом письме? если вы не видали этого целомудренного,
девственного стыда, который сияет на лице ее, чистый, как невинность,
который я вижу теперь, который я видела, когда она, потерянная, измучен-
ная, не зная, что говорить, и разрываясь от тоски, отвечала признанием
на все ваши бесчеловечные вопросы? Да, да! это бесчеловечно, это жесто-
ко; я не узнаю вас; я вам не прощу этого никогда, никогда!
- Да, пощадите, пощадите меня! - закричала я, сжимая ее в объятиях. -
Пощадите, верьте, не отталкивайте меня...
Я упала перед нею на колени.
- Если, наконец, - продолжала она задыхающимся голосом, - если б, на-
конец, не было меня подле нее, и если б вы запугали ее словами своими, и
если б бедная сама уверилась, что она виновата, если б вы смутили ее со-
весть, душу и разбили покой ее сердца... боже мой! Вы хотели выгнать ее
из дома! Но знаете ли, с кем это делают? Вы знаете, что если ее выгони-
те, то выгоните нас вместе, нас обеих, - и меня тоже. Вы слышали меня,
сударь?
Глаза ее сверкали; грудь волновалась; болезненное напряжение ее дошло
до последнего кризиса.
- Т