. Ты так же сильно и тяжело почувствовал это тогда, как и теперь
чувствуешь. Но ты не знал сам, что с тобою делается. Тебе не жилось в
доме помещика, и ты сам не знал, чего тебе хотелось. Учитель твой умер
слишком рано. Он оставил тебя только с одними неясными стремлениями и,
главное, не объяснил тебе тебя же самого. Ты чувствовал, что тебе нужна
другая дорога, более широкая, что тебе суждены другие цели, но ты не по-
нимал, как это сделается, и в тоске своей возненавидел все, что тебя ок-
ружало тогда. Твои шесть лет бедности и нищеты не погибли даром; ты
учился, ты думал, ты сознавал себя и свои силы, ты понимаешь теперь ис-
кусство и свое назначение. Друг мой, нужно терпение и мужество. Тебя
ждет жребий завиднее моего: ты во сто раз более художник, чем я; но дай
бог тебе хоть десятую долю моего терпения. Учись и не пей, как говорил
тебе твой добрый помещик, а главное - начинай сызнова, с азбуки. Что те-
бя мучит? бедность, нищета. Но бедность и нищета образуют художника. Они
неразлучны с началом. Ты еще никому не нужен теперь, никто тебя и знать
не хочет; так свет идет. Подожди, не то еще будет, когда узнают, что в
тебе есть дарование. Зависть, мелочная подлость, а пуще всего глупость
налягут на тебя сильнее нищеты. Таланту нужно сочувствие, ему нужно,
чтоб его понимали, а ты увидишь, какие лица обступят тебя, когда ты хоть
немного достигнешь цели. Они будут ставить ни во что и с презрением
смотреть на то, что в тебе выработалось тяжким трудом, лишениями, голо-
дом, бессонными ночами. Они не ободрят, не утешат тебя, твои будущие то-
варищи; они не укажут тебе на то, что в тебе хорошо и истинно, но с злою
радостью будут поднимать каждую ошибку твою, будут указывать тебе именно
на то, что у тебя дурно, на то, в чем ты ошибаешься, и под наружным ви-
дом хладнокровия и презрения к тебе будут как праздник праздновать каж-
дую твою ошибку (будто кто-нибудь был без ошибок!). Ты же заносчив, ты
часто некстати горд и можешь оскорбить самолюбивую ничтожность, и тогда
беда - ты будешь один, а их много; они тебя истерзают булавками. Даже я
начинаю это испытывать. Ободрись же теперь! Ты еще совсем не так беден,
ты можешь жить, не пренебрегай черной работой, руби дрова, как я рубил
их на вечеринках у бедных ремесленников. Но ты нетерпелив, ты болен сво-
им нетерпением, у тебя мало простоты, ты слишком хитришь, слишком много
думаешь, много даешь работы своей голове; ты дерзок на словах и трусишь,
когда придется взять в руки смычок. Ты самолюбив, и в тебе мало смелос-
ти. Смелей же, подожди, поучись, и если не надеешься на силы свои, так
иди на авось; в тебе есть жар, есть чувство. Авось дойдешь до цели, а
если нет, все-таки иди на авось: не потеряешь ни в каком случае, потому
что выигрыш слишком велик. Тут, брат, наше авось - дело великое!
Ефимов слушал своего бывшего товарища с глубоким чувством. Но по мере
того как он говорил, бледность сходила со щек его; они оживились румян-
цем; глаза его сверкали непривычным огнем смелости и надежды. Скоро эта
благородная смелость перешла в самоуверенность, потом в обычную дер-
зость, и, наконец, когда Б. оканчивал свое увещание, Ефимов уже слушал
его рассеянно и с нетерпением. Однакож он горячо сжал ему руку, поблаго-
дарил его и, скорый в своих переходах от глубокого самоуничтожения и
уныния до крайней надменности и дерзости, объявил самонадеянно, чтоб
друг его не беспокоился об его
чувствуешь. Но ты не знал сам, что с тобою делается. Тебе не жилось в
доме помещика, и ты сам не знал, чего тебе хотелось. Учитель твой умер
слишком рано. Он оставил тебя только с одними неясными стремлениями и,
главное, не объяснил тебе тебя же самого. Ты чувствовал, что тебе нужна
другая дорога, более широкая, что тебе суждены другие цели, но ты не по-
нимал, как это сделается, и в тоске своей возненавидел все, что тебя ок-
ружало тогда. Твои шесть лет бедности и нищеты не погибли даром; ты
учился, ты думал, ты сознавал себя и свои силы, ты понимаешь теперь ис-
кусство и свое назначение. Друг мой, нужно терпение и мужество. Тебя
ждет жребий завиднее моего: ты во сто раз более художник, чем я; но дай
бог тебе хоть десятую долю моего терпения. Учись и не пей, как говорил
тебе твой добрый помещик, а главное - начинай сызнова, с азбуки. Что те-
бя мучит? бедность, нищета. Но бедность и нищета образуют художника. Они
неразлучны с началом. Ты еще никому не нужен теперь, никто тебя и знать
не хочет; так свет идет. Подожди, не то еще будет, когда узнают, что в
тебе есть дарование. Зависть, мелочная подлость, а пуще всего глупость
налягут на тебя сильнее нищеты. Таланту нужно сочувствие, ему нужно,
чтоб его понимали, а ты увидишь, какие лица обступят тебя, когда ты хоть
немного достигнешь цели. Они будут ставить ни во что и с презрением
смотреть на то, что в тебе выработалось тяжким трудом, лишениями, голо-
дом, бессонными ночами. Они не ободрят, не утешат тебя, твои будущие то-
варищи; они не укажут тебе на то, что в тебе хорошо и истинно, но с злою
радостью будут поднимать каждую ошибку твою, будут указывать тебе именно
на то, что у тебя дурно, на то, в чем ты ошибаешься, и под наружным ви-
дом хладнокровия и презрения к тебе будут как праздник праздновать каж-
дую твою ошибку (будто кто-нибудь был без ошибок!). Ты же заносчив, ты
часто некстати горд и можешь оскорбить самолюбивую ничтожность, и тогда
беда - ты будешь один, а их много; они тебя истерзают булавками. Даже я
начинаю это испытывать. Ободрись же теперь! Ты еще совсем не так беден,
ты можешь жить, не пренебрегай черной работой, руби дрова, как я рубил
их на вечеринках у бедных ремесленников. Но ты нетерпелив, ты болен сво-
им нетерпением, у тебя мало простоты, ты слишком хитришь, слишком много
думаешь, много даешь работы своей голове; ты дерзок на словах и трусишь,
когда придется взять в руки смычок. Ты самолюбив, и в тебе мало смелос-
ти. Смелей же, подожди, поучись, и если не надеешься на силы свои, так
иди на авось; в тебе есть жар, есть чувство. Авось дойдешь до цели, а
если нет, все-таки иди на авось: не потеряешь ни в каком случае, потому
что выигрыш слишком велик. Тут, брат, наше авось - дело великое!
Ефимов слушал своего бывшего товарища с глубоким чувством. Но по мере
того как он говорил, бледность сходила со щек его; они оживились румян-
цем; глаза его сверкали непривычным огнем смелости и надежды. Скоро эта
благородная смелость перешла в самоуверенность, потом в обычную дер-
зость, и, наконец, когда Б. оканчивал свое увещание, Ефимов уже слушал
его рассеянно и с нетерпением. Однакож он горячо сжал ему руку, поблаго-
дарил его и, скорый в своих переходах от глубокого самоуничтожения и
уныния до крайней надменности и дерзости, объявил самонадеянно, чтоб
друг его не беспокоился об его