самоуверенности, первоначального самоу-
довлетворения и беспрерывной фантазии, беспрерывной мечты о собственном
гении. "Но, - рассказывал Б., - я не мог не удивляться странной натуре
моего товарища. Передо мной совершалась въявь отчаянная, лихорадочная
борьба судорожно напряженной воли и внутреннего бессилия. Несчастный це-
лые семь лет до того удовлетворялся одними мечтами о будущей славе сво-
ей, что даже не заметил, как потерял самое первоначальное в нашем ис-
кусстве, как утратил даже самый первоначальный механизм дела. А между
тем в его беспорядочном воображении поминутно создавались самые колос-
сальные планы для будущего. Мало того, что он хотел быть первоклассным
гением, одним из первых скрипачей в мире; мало того, что уже почитал се-
бя таким гением, - он, сверх того, думал еще сделаться композитором, не
зная ничего о контрапункте. Но всего более изумляло меня, - прибавлял
Б., - то, что в этом человеке, при его полном бессилии, при самых нич-
тожных познаниях в технике искусства, - было такое глубокое, такое ясное
и, можно сказать, инстинктивное понимание искусства. Он до того сильно
чувствовал его и понимал про себя, что не диво, если заблудился в
собственном сознании о самом себе и принял себя, вместо глубокого, инс-
тинктивного критика искусства, за жреца са'мого искусства, за гения. По-
рой ему удавалось на своем грубом, простом языке, чуждом всякой науки,
говорить мне такие глубокие истины, что я становился в тупик и не мог
понять, каким образом он угадал это все, никогда ничего не читав, никог-
да ничему не учившись, и я много обязан ему, - прибавлял Б., - ему и его
советам в собственном усовершенствовании. Что же касается до меня, -
продолжал Б., - то я был спокоен насчет себя самого. Я тоже страстно лю-
бил свое искусство, хотя знал при самом начале моего пути, что большего
мне не дано, что я буду, в собственном смысле, чернорабочий в искусстве;
но зато я горжусь тем, что не зарыл, как ленивый раб, того, что мне дано
было от природы, а, напротив, возрастил сторицею, и если хвалят мою от-
четливость в игре, удивляются выработанности механизма, то всем этим я
обязан беспрерывному, неусыпному труду, ясному сознанию сил своих, доб-
ровольному самоуничтожению и вечной вражде к заносчивости, к раннему са-
моудовлетворению и к лени как естественному следствию этого самоудовлет-
ворения".
Б. в свою очередь попробовал поделиться советами со своим товарищем,
которому так подчинился в самом начале, но только напрасно сердил его.
Между ними последовало охлаждение. Вскоре Б. заметил, что товарищем его
все чаще и чаще начинает овладевать апатия, тоска и скука, что порывы
энтузиазма его становятся реже и реже и что за всем этим последовало ка-
кое-то мрачное, дикое уныние. Наконец, Ефимов начал оставлять свою
скрипку и не притрогивался иногда к ней по целым неделям. До совершенно-
го падения было недалеко, и вскоре несчастный впал во все пороки. От че-
го предостерегал его помещик, то и случилось: он предался неумеренному
пьянству. Б. с ужасом смотрел на него; советы его не подействовали, да
и, кроме того, он боялся выговорить слово. Мало-помалу Ефимов дошел до
самого крайнего цинизма: он нисколько не совестился жить на счет Б. и
даже поступал так, как будто имел на то полное право. Между тем средства
к жизни истощались; Б. кое-как перебивался уроками или нанимался играть
на вечеринках у купцов, у немцев, у бедн
довлетворения и беспрерывной фантазии, беспрерывной мечты о собственном
гении. "Но, - рассказывал Б., - я не мог не удивляться странной натуре
моего товарища. Передо мной совершалась въявь отчаянная, лихорадочная
борьба судорожно напряженной воли и внутреннего бессилия. Несчастный це-
лые семь лет до того удовлетворялся одними мечтами о будущей славе сво-
ей, что даже не заметил, как потерял самое первоначальное в нашем ис-
кусстве, как утратил даже самый первоначальный механизм дела. А между
тем в его беспорядочном воображении поминутно создавались самые колос-
сальные планы для будущего. Мало того, что он хотел быть первоклассным
гением, одним из первых скрипачей в мире; мало того, что уже почитал се-
бя таким гением, - он, сверх того, думал еще сделаться композитором, не
зная ничего о контрапункте. Но всего более изумляло меня, - прибавлял
Б., - то, что в этом человеке, при его полном бессилии, при самых нич-
тожных познаниях в технике искусства, - было такое глубокое, такое ясное
и, можно сказать, инстинктивное понимание искусства. Он до того сильно
чувствовал его и понимал про себя, что не диво, если заблудился в
собственном сознании о самом себе и принял себя, вместо глубокого, инс-
тинктивного критика искусства, за жреца са'мого искусства, за гения. По-
рой ему удавалось на своем грубом, простом языке, чуждом всякой науки,
говорить мне такие глубокие истины, что я становился в тупик и не мог
понять, каким образом он угадал это все, никогда ничего не читав, никог-
да ничему не учившись, и я много обязан ему, - прибавлял Б., - ему и его
советам в собственном усовершенствовании. Что же касается до меня, -
продолжал Б., - то я был спокоен насчет себя самого. Я тоже страстно лю-
бил свое искусство, хотя знал при самом начале моего пути, что большего
мне не дано, что я буду, в собственном смысле, чернорабочий в искусстве;
но зато я горжусь тем, что не зарыл, как ленивый раб, того, что мне дано
было от природы, а, напротив, возрастил сторицею, и если хвалят мою от-
четливость в игре, удивляются выработанности механизма, то всем этим я
обязан беспрерывному, неусыпному труду, ясному сознанию сил своих, доб-
ровольному самоуничтожению и вечной вражде к заносчивости, к раннему са-
моудовлетворению и к лени как естественному следствию этого самоудовлет-
ворения".
Б. в свою очередь попробовал поделиться советами со своим товарищем,
которому так подчинился в самом начале, но только напрасно сердил его.
Между ними последовало охлаждение. Вскоре Б. заметил, что товарищем его
все чаще и чаще начинает овладевать апатия, тоска и скука, что порывы
энтузиазма его становятся реже и реже и что за всем этим последовало ка-
кое-то мрачное, дикое уныние. Наконец, Ефимов начал оставлять свою
скрипку и не притрогивался иногда к ней по целым неделям. До совершенно-
го падения было недалеко, и вскоре несчастный впал во все пороки. От че-
го предостерегал его помещик, то и случилось: он предался неумеренному
пьянству. Б. с ужасом смотрел на него; советы его не подействовали, да
и, кроме того, он боялся выговорить слово. Мало-помалу Ефимов дошел до
самого крайнего цинизма: он нисколько не совестился жить на счет Б. и
даже поступал так, как будто имел на то полное право. Между тем средства
к жизни истощались; Б. кое-как перебивался уроками или нанимался играть
на вечеринках у купцов, у немцев, у бедн