ых чиновников, которые хотя по-
немногу, но что-нибудь платили. Ефимов как будто не хотел и заметить
нужды своего товарища: он обращался с ним сурово и по целым неделям не
удостоивал его ни одним словом. Однажды Б. заметил ему самым кротким об-
разом, что не худо бы ему было не слишком пренебрегать своей скрипкой,
чтоб не отучить от себя совсем инструмента; тогда Ефимов совсем рассер-
дился и объявил, что он нарочно не дотронется никогда до своей скрипки,
как будто воображая, что кто-нибудь будет упрашивать его о том на коле-
нях. Другой раз Б. понадобился товарищ, чтоб играть на одной вечеринке,
и он пригласил Ефимова. Это приглашение привело Ефимова в ярость. Он с
запальчивостью объявил, что он не уличный скрипач и не будет так подл,
как Б., чтоб унижать благородное искусство, играя перед подлыми ремес-
ленниками, которые ничего не поймут в его игре и таланте. Б. не ответил
на это ни слова, но Ефимов, надумавшись об этом приглашении в отсутствие
своего товарища который ушел играть, вообразил, что все это было только
намеком на то, что он живет на счет Б., и желание дать знать, чтоб он
тоже попробовал заработывать деньги. Когда Б. воротился, Ефимов вдруг
стал укорять его за подлость его поступка и объявил что не останется бо-
лее с ним не минуты. Он действительно исчез куда-то на два дня, но на
третий явился опять, как ни в чем не бывало, и снова начал продолжать
свою прежнюю жизнь.
Только прежняя свычка и дружба да еще сострадание, которое чувствовал
Б. к погибшему человеку, удерживали его от намерения кончить такое бе-
зобразное житье и расстаться навсегда со своим товарищем. Наконец они
расстались. Б. улыбнулось счастье: он приобрел чье-то сильное покрови-
тельство, и ему удалось дать блестящий концерт. В это время он уже был
превосходный артист, и скоро его быстро возрастающая известность доста-
вила ему место в оркестре оперного театра, где он так скоро составил се-
бе вполне заслуженный успех. Расставаясь, он дал Ефимову денег и со сле-
зами умолял его возвратиться на истинный путь. Б. и теперь не может
вспомнить об нем без особенного чувства. Знакомство с Ефимовым было од-
ним из самых глубоких впечатлений его молодости. Вместе они начали свое
поприще, так горячо привязались друг к другу, и даже самая странность,
самые грубые, резкие недостатки Ефимова привязывали к нему Б. еще
сильнее. Б. понимал его; он видел его насквозь и предузнавал, чем все
это кончится. При расставанье они обнялись и оба заплакали. Тогда Ефи-
мов, сквозь слезы и рыдания, проговорил, что он погибший, несчастнейший
человек, что он давно это знал, но что теперь только усмотрел ясно свою
гибель.
- У меня нет таланта! - заключил он, побледнев как мертвый.
Б. был сильно тронут.
- Послушай, Егор Петрович, - говорил он ему, - что ты над собою дела-
ешь? Ты ведь только губишь себя своим отчаянием; у тебя нет ни терпения,
ни мужества. Теперь ты говоришь в припадке уныния, что у тебя нет талан-
та. Неправда! У тебя есть талант, я тебя в том уверяю. У тебя он есть. Я
вижу это уж по одному тому, как ты чувствуешь и понимаешь искусство. Это
я докажу тебе и всею твоею жизнию. Ты же рассказывал мне о своем прежнем
житье. И тогда тебя посетило бессознательно то же отчаяние. Тогда твой
первый учитель, этот странный человек, о котором ты мне так много расс-
казывал, впервые пробудил в тебе любовь к искусству и угадал твой та-
лант
немногу, но что-нибудь платили. Ефимов как будто не хотел и заметить
нужды своего товарища: он обращался с ним сурово и по целым неделям не
удостоивал его ни одним словом. Однажды Б. заметил ему самым кротким об-
разом, что не худо бы ему было не слишком пренебрегать своей скрипкой,
чтоб не отучить от себя совсем инструмента; тогда Ефимов совсем рассер-
дился и объявил, что он нарочно не дотронется никогда до своей скрипки,
как будто воображая, что кто-нибудь будет упрашивать его о том на коле-
нях. Другой раз Б. понадобился товарищ, чтоб играть на одной вечеринке,
и он пригласил Ефимова. Это приглашение привело Ефимова в ярость. Он с
запальчивостью объявил, что он не уличный скрипач и не будет так подл,
как Б., чтоб унижать благородное искусство, играя перед подлыми ремес-
ленниками, которые ничего не поймут в его игре и таланте. Б. не ответил
на это ни слова, но Ефимов, надумавшись об этом приглашении в отсутствие
своего товарища который ушел играть, вообразил, что все это было только
намеком на то, что он живет на счет Б., и желание дать знать, чтоб он
тоже попробовал заработывать деньги. Когда Б. воротился, Ефимов вдруг
стал укорять его за подлость его поступка и объявил что не останется бо-
лее с ним не минуты. Он действительно исчез куда-то на два дня, но на
третий явился опять, как ни в чем не бывало, и снова начал продолжать
свою прежнюю жизнь.
Только прежняя свычка и дружба да еще сострадание, которое чувствовал
Б. к погибшему человеку, удерживали его от намерения кончить такое бе-
зобразное житье и расстаться навсегда со своим товарищем. Наконец они
расстались. Б. улыбнулось счастье: он приобрел чье-то сильное покрови-
тельство, и ему удалось дать блестящий концерт. В это время он уже был
превосходный артист, и скоро его быстро возрастающая известность доста-
вила ему место в оркестре оперного театра, где он так скоро составил се-
бе вполне заслуженный успех. Расставаясь, он дал Ефимову денег и со сле-
зами умолял его возвратиться на истинный путь. Б. и теперь не может
вспомнить об нем без особенного чувства. Знакомство с Ефимовым было од-
ним из самых глубоких впечатлений его молодости. Вместе они начали свое
поприще, так горячо привязались друг к другу, и даже самая странность,
самые грубые, резкие недостатки Ефимова привязывали к нему Б. еще
сильнее. Б. понимал его; он видел его насквозь и предузнавал, чем все
это кончится. При расставанье они обнялись и оба заплакали. Тогда Ефи-
мов, сквозь слезы и рыдания, проговорил, что он погибший, несчастнейший
человек, что он давно это знал, но что теперь только усмотрел ясно свою
гибель.
- У меня нет таланта! - заключил он, побледнев как мертвый.
Б. был сильно тронут.
- Послушай, Егор Петрович, - говорил он ему, - что ты над собою дела-
ешь? Ты ведь только губишь себя своим отчаянием; у тебя нет ни терпения,
ни мужества. Теперь ты говоришь в припадке уныния, что у тебя нет талан-
та. Неправда! У тебя есть талант, я тебя в том уверяю. У тебя он есть. Я
вижу это уж по одному тому, как ты чувствуешь и понимаешь искусство. Это
я докажу тебе и всею твоею жизнию. Ты же рассказывал мне о своем прежнем
житье. И тогда тебя посетило бессознательно то же отчаяние. Тогда твой
первый учитель, этот странный человек, о котором ты мне так много расс-
казывал, впервые пробудил в тебе любовь к искусству и угадал твой та-
лант