огда он совершенно упал духом и даже решился на отчаянную ме-
ру, глубоко язвившую его гордость. Он написал письмо к известному нам
помещику, изобразил ему свое положение и просил денег. Письмо было напи-
сано довольно независимо, но ответа на него не последовало. Тогда он на-
писал другое, в котором, в самых унизительных выражениях, называя поме-
щика своим благодетелем и величая его титулом настоящего ценителя ис-
кусств, просил его опять о вспоможении. Наконец ответ пришел. Помещик
прислал сто рублей и несколько строк, писанных рукою его камердинера, в
которых объявлял, чтоб впредь избавить его от всяких просьб. Получив эти
деньги, отчим тотчас же хотел отправиться в Петербург, но, по расплате
долгов, денег оказалось, так мало, что о путешествии нельзя было и ду-
мать. Он снова остался в провинции, опять поступил в какой-то провинци-
альный оркестр, потом опять не ужился в нем и, переходя таким образом с
одного места на другое, с вечной идеей попасть в Петербург как-нибудь в
скором времени, пробыл в провинции целые шесть лет. Наконец какой-то
ужас напал на него. С отчаянием заметил он, сколько потерпел его талант,
беспрерывно стесняемый беспорядочною, нищенскою жизнию, и в одно утро он
бросил своего антрепренера, взял свою скрипку и пришел в Петербург, поч-
ти прося милостыню. Он поселился где-то на чердаке и тут-то в первый раз
сошелся с Б., который только что приехал из Германии и тоже замышлял
составить себе карьеру. Они скоро подружились, и Б. с глубоким чувством
вспоминает даже и теперь об этом знакомстве. Оба были молоды, оба с оди-
наковыми надеждами, и оба с одною и тою же целью. Но Б. еще был в первой
молодости; он перенес еще мало нищеты и горя; сверх того, он был прежде
всего немец и стремился к своей цели упрямо, систематически, с совершен-
ным сознанием сил своих и почти рассчитав заранее, что из него выйдет, -
тогда как товарищу его было уже тридцать лет, тогда как уже он устал,
утомился, потерял всякое терпение и выбился из первых, здоровых сил сво-
их, принужденный целые семь лет из-за куска хлеба бродяжничать по про-
винциальным театрам и по оркестрам помещиков. Его поддерживала только
одна вечная, неподвижная идея - выбиться наконец из скверного положения,
скопить денег и попасть в Петербург. Но эта идея была темная, неясная;
это был какой-то неотразимый внутренний призыв, который наконец с годами
потерял свою первую ясность в глазах самого Ефимова, и когда он явился в
Петербург, то уже действовал почти бессознательно, по какой-то вечной,
старинной привычке вечного желания и обдумывания этого путешествия и
почти уже сам не зная, что придется ему делать в столице. Энтузиазм его
был какой-то судорожный, желчный, порывчатый, как будто он сам хотел об-
мануть себя этим энтузиазмом и увериться через него, что еще не иссякли
в нем первая сила, первый жар, первое вдохновение. Этот беспрерывный
восторг поразил холодного, методического Б.; он был ослеплен и при-
ветствовал моего отчима как будущего великого музыкального гения. Иначе
он не мог и представить себе будущую судьбу своего товарища. Но вскоре
Б. открыл глаза и разгадал его совершенно. Он ясно увидел, что вся эта
порывчатость, горячка и нетерпение - не что иное, как бессознательное
отчаяние при воспоминании о пропавшем таланте; что даже, наконец, и са-
мый талант, может быть, и в самом-то начале был вовсе не так велик, что
много было ослепления, напрасной
ру, глубоко язвившую его гордость. Он написал письмо к известному нам
помещику, изобразил ему свое положение и просил денег. Письмо было напи-
сано довольно независимо, но ответа на него не последовало. Тогда он на-
писал другое, в котором, в самых унизительных выражениях, называя поме-
щика своим благодетелем и величая его титулом настоящего ценителя ис-
кусств, просил его опять о вспоможении. Наконец ответ пришел. Помещик
прислал сто рублей и несколько строк, писанных рукою его камердинера, в
которых объявлял, чтоб впредь избавить его от всяких просьб. Получив эти
деньги, отчим тотчас же хотел отправиться в Петербург, но, по расплате
долгов, денег оказалось, так мало, что о путешествии нельзя было и ду-
мать. Он снова остался в провинции, опять поступил в какой-то провинци-
альный оркестр, потом опять не ужился в нем и, переходя таким образом с
одного места на другое, с вечной идеей попасть в Петербург как-нибудь в
скором времени, пробыл в провинции целые шесть лет. Наконец какой-то
ужас напал на него. С отчаянием заметил он, сколько потерпел его талант,
беспрерывно стесняемый беспорядочною, нищенскою жизнию, и в одно утро он
бросил своего антрепренера, взял свою скрипку и пришел в Петербург, поч-
ти прося милостыню. Он поселился где-то на чердаке и тут-то в первый раз
сошелся с Б., который только что приехал из Германии и тоже замышлял
составить себе карьеру. Они скоро подружились, и Б. с глубоким чувством
вспоминает даже и теперь об этом знакомстве. Оба были молоды, оба с оди-
наковыми надеждами, и оба с одною и тою же целью. Но Б. еще был в первой
молодости; он перенес еще мало нищеты и горя; сверх того, он был прежде
всего немец и стремился к своей цели упрямо, систематически, с совершен-
ным сознанием сил своих и почти рассчитав заранее, что из него выйдет, -
тогда как товарищу его было уже тридцать лет, тогда как уже он устал,
утомился, потерял всякое терпение и выбился из первых, здоровых сил сво-
их, принужденный целые семь лет из-за куска хлеба бродяжничать по про-
винциальным театрам и по оркестрам помещиков. Его поддерживала только
одна вечная, неподвижная идея - выбиться наконец из скверного положения,
скопить денег и попасть в Петербург. Но эта идея была темная, неясная;
это был какой-то неотразимый внутренний призыв, который наконец с годами
потерял свою первую ясность в глазах самого Ефимова, и когда он явился в
Петербург, то уже действовал почти бессознательно, по какой-то вечной,
старинной привычке вечного желания и обдумывания этого путешествия и
почти уже сам не зная, что придется ему делать в столице. Энтузиазм его
был какой-то судорожный, желчный, порывчатый, как будто он сам хотел об-
мануть себя этим энтузиазмом и увериться через него, что еще не иссякли
в нем первая сила, первый жар, первое вдохновение. Этот беспрерывный
восторг поразил холодного, методического Б.; он был ослеплен и при-
ветствовал моего отчима как будущего великого музыкального гения. Иначе
он не мог и представить себе будущую судьбу своего товарища. Но вскоре
Б. открыл глаза и разгадал его совершенно. Он ясно увидел, что вся эта
порывчатость, горячка и нетерпение - не что иное, как бессознательное
отчаяние при воспоминании о пропавшем таланте; что даже, наконец, и са-
мый талант, может быть, и в самом-то начале был вовсе не так велик, что
много было ослепления, напрасной