о стала слишком близкой участницей в жизни и
в отношениях тех людей, которые доселе заключали весь мир, меня окружав-
ший, и я боялась за себя. Чем войду я в их жизнь, я, непрошеная, я, чу-
жая им? Что принесу я им? Чем разрешатся эти путы, которые так внезапно
приковали меня к чужой тайне? Почем знать? может быть, новая роль моя
будет мучительна и для меня, и для них. Я же не могла молчать, не при-
нять этой роли и безвыходно заключить то, что узнала, в сердце моем. Но
как и что будет со мною? что сделаю я? И что такое, наконец, я узнала?
Тысячи вопросов, еще смутных, еще неясных, вставали предо мною и уже
нестерпимо теснили мне сердце. Я была как потерянная.
Потом, помню, приходили другие минуты, с новыми, странными, доселе не
испытанными мною впечатлениями. Я чувствовала, как будто что-то разреши-
лось в груди моей, что прежняя тоска вдруг разом отпала от сердца и
что-то новое начало наполнять его, что-то такое, о чем я не знала еще, -
горевать ли о нем или радоваться ему. Настоящее мгновение мое похоже бы-
ло на то, когда человек покидает навсегда свой дом, жизнь доселе покой-
ную, безмятежную для далекого неведомого пути и в последний раз огляды-
вается кругом себя, мысленно прощаясь с своим прошедшим, а между тем
горько сердцу от тоскливого предчувствия всего неизвестного будущего,
может быть сурового, враждебного, которое ждет его на новой дороге. На-
конец, судорожные рыдания вырвались из груди моей и болезненным припад-
ком разрешили мое сердце. Мне нужно было видеть, слышать кого-нибудь,
обнять крепче, крепче. Я уж не могла, не хотела теперь оставаться одна;
я бросилась к Александре Михайловне и провела с ней весь вечер. Мы были
одни. Я просила ее не играть и отказалась петь, несмотря на просьбы ее.
Все мне стало вдруг тяжело, и ни на чем я не могла остановиться. Кажет-
ся, мы с ней плакали. Помню только, что я ее совсем перепугала. Она уго-
варивала меня успокоиться, не тревожиться. Она со страхом следила за
мной, уверяя меня, что я больна и что я не берегу себя. Наконец я ушла
от нее, вся измученная, истерзанная; я была словно в бреду и легла в
постель в лихорадке.
Прошло несколько дней, пока я могла прийти в себя и яснее осмыслить
свое положение. В это время мы обе, я и Александра Михайловна, жили в
полном уединении. Петра Александровича не было в Петербурге. Он поехал
за какими-то делами в Москву и пробыл там три недели. Несмотря на корот-
кий срок разлуки, Александра Михайловна впала в ужасную тоску. Порой она
становилась покойнее, но затворялась одна, так что и я была ей в тя-
гость. К тому же я сама искала уединения. Голова моя работала в каком-то
болезненном напряжении; я была как в чаду. Порой на меня находили часы
долгой, мучительно-безотвязной думы; мне снилось тогда, что кто-то слов-
но смеется надо мной потихоньку, как будто что-то такое поселилось во
мне, что смущает и отравляет каждую мысль мою. Я не могла отвязаться от
мучительных образов, являвшихся предо мной поминутно и не дававших мне
покоя. Мне представлялось долгое, безвыходное страдание, мученичество,
жертва, приносимая покорно, безропотно и напрасно. Мне казалось, что
тот, кому принесена эта жертва, презирает ее и смеется над ней. Мне ка-
залось, что я видела преступника, который прощает грехи праведнику, и
мое сердце разрывалось на части! В то же время мне хотелось всеми силами
отвязаться от моего подозрения; я проклин
в отношениях тех людей, которые доселе заключали весь мир, меня окружав-
ший, и я боялась за себя. Чем войду я в их жизнь, я, непрошеная, я, чу-
жая им? Что принесу я им? Чем разрешатся эти путы, которые так внезапно
приковали меня к чужой тайне? Почем знать? может быть, новая роль моя
будет мучительна и для меня, и для них. Я же не могла молчать, не при-
нять этой роли и безвыходно заключить то, что узнала, в сердце моем. Но
как и что будет со мною? что сделаю я? И что такое, наконец, я узнала?
Тысячи вопросов, еще смутных, еще неясных, вставали предо мною и уже
нестерпимо теснили мне сердце. Я была как потерянная.
Потом, помню, приходили другие минуты, с новыми, странными, доселе не
испытанными мною впечатлениями. Я чувствовала, как будто что-то разреши-
лось в груди моей, что прежняя тоска вдруг разом отпала от сердца и
что-то новое начало наполнять его, что-то такое, о чем я не знала еще, -
горевать ли о нем или радоваться ему. Настоящее мгновение мое похоже бы-
ло на то, когда человек покидает навсегда свой дом, жизнь доселе покой-
ную, безмятежную для далекого неведомого пути и в последний раз огляды-
вается кругом себя, мысленно прощаясь с своим прошедшим, а между тем
горько сердцу от тоскливого предчувствия всего неизвестного будущего,
может быть сурового, враждебного, которое ждет его на новой дороге. На-
конец, судорожные рыдания вырвались из груди моей и болезненным припад-
ком разрешили мое сердце. Мне нужно было видеть, слышать кого-нибудь,
обнять крепче, крепче. Я уж не могла, не хотела теперь оставаться одна;
я бросилась к Александре Михайловне и провела с ней весь вечер. Мы были
одни. Я просила ее не играть и отказалась петь, несмотря на просьбы ее.
Все мне стало вдруг тяжело, и ни на чем я не могла остановиться. Кажет-
ся, мы с ней плакали. Помню только, что я ее совсем перепугала. Она уго-
варивала меня успокоиться, не тревожиться. Она со страхом следила за
мной, уверяя меня, что я больна и что я не берегу себя. Наконец я ушла
от нее, вся измученная, истерзанная; я была словно в бреду и легла в
постель в лихорадке.
Прошло несколько дней, пока я могла прийти в себя и яснее осмыслить
свое положение. В это время мы обе, я и Александра Михайловна, жили в
полном уединении. Петра Александровича не было в Петербурге. Он поехал
за какими-то делами в Москву и пробыл там три недели. Несмотря на корот-
кий срок разлуки, Александра Михайловна впала в ужасную тоску. Порой она
становилась покойнее, но затворялась одна, так что и я была ей в тя-
гость. К тому же я сама искала уединения. Голова моя работала в каком-то
болезненном напряжении; я была как в чаду. Порой на меня находили часы
долгой, мучительно-безотвязной думы; мне снилось тогда, что кто-то слов-
но смеется надо мной потихоньку, как будто что-то такое поселилось во
мне, что смущает и отравляет каждую мысль мою. Я не могла отвязаться от
мучительных образов, являвшихся предо мной поминутно и не дававших мне
покоя. Мне представлялось долгое, безвыходное страдание, мученичество,
жертва, приносимая покорно, безропотно и напрасно. Мне казалось, что
тот, кому принесена эта жертва, презирает ее и смеется над ней. Мне ка-
залось, что я видела преступника, который прощает грехи праведнику, и
мое сердце разрывалось на части! В то же время мне хотелось всеми силами
отвязаться от моего подозрения; я проклин