ала... О! помнишь ли, когда утихло первое волнение
мое, когда прояснился мой взор, когда осталось одно чистейшее, непороч-
ное чувство, - тогда первым движением моим было удивленье, смущенье,
страх, и помнишь, как я вдруг, рыдая, бросился к ногам твоим? помнишь
ли, как ты, смущенная, испуганная, со слезами спрашивала: что со мною? Я
молчал, я не мог отвечать тебе; но душа моя разрывалась на части; мое
счастье давило меня как невыносимое бремя, и рыдания мои говорили во
мне: "За что мне это? чем я заслужил это? чем я заслужил блаженство?"
Сестра моя, сестра моя! О! сколько раз - ты не знала того - сколько раз,
украдкой, я целовал твое платье, украдкой, потому что я знал, что недос-
тоин тебя, - и дух во мне занимался тогда, и сердце мое билось медленно
и крепко, словно хотело остановиться и замереть навсегда. Когда я брал
твою руку, я весь бледнел и дрожал; ты смущала меня чистотою души твоей.
О, я не умею высказать тебе всего, что накопилось в душе моей и что так
хочет высказаться! Знаешь ли, что мне тяжела, мучительна была подчас
твоя сострадательная всегдашняя нежность со мною? Когда ты поцеловала
меня (это случилось один раз, и я никогда того не забуду), - туман стал
в глазах моих и весь дух мой изныл во мгновение. Зачем я не умер в эту
минуту у ног твоих? Вот я пишу тебе ты в первый раз, хотя ты давно мне
так приказала. Поймешь ли ты, что я хочу сказать? Я хочу тебе сказать
все, и скажу это: да, ты много любишь меня, ты любила меня, как сестра
любит брата; ты любила меня как свое создание, потому что воскресила мое
сердце, разбудила мой ум от усыпления и влила мне в грудь сладкую надеж-
ду; я же не мог, не смел; я никогда доселе не называл тебя сестрою моею,
затем что не мог быть братом твоим, затем что мы были неровня, затем что
ты во мне обманулась!
Но ты видишь, я все пишу о себе, даже теперь, в эту минуту страшного
бедствия, я только об одном себе думаю, хотя и знаю, что ты мучишься за
меня. О, не мучься за меня, друг мой милый! Знаешь ли, как я унижен те-
перь в собственных глазах своих! Все это открылось, столько шуму пошло!
Тебя за меня отвергнут, в тебя бросят презреньем, насмешкой, потому что
я так низко стою в их глазах! О, как я виновен, что был недостоин тебя!
Хотя бы я имел важность, личную оценку в их мнении, внушал больше уваже-
ния, на их глаза, они бы простили тебе! Но я низок, я ничтожен, я сме-
шон, а ниже смешного ничего быть не может. Ведь кто кричит? Ведь вот от-
того, что эти уже стали кричать, я и упал духом; я всегда был слаб. Зна-
ешь ли, в каком я теперь положении: я сам смеюсь над собой, и мне кажет-
ся, они правду говорят, потому что я даже и себе смешон и ненавистен. Я
это чувствую; я ненавижу даже лицо, фигуру свою, все привычки, все неб-
лагородные ухватки свои; я их всегда ненавидел! О, прости мне мое грубое
отчаяние! Ты сама приучила меня говорить тебе все. Я погубил тебя, я
навлек на тебя злобу и смех, потому что был тебя недостоин.
И вот эта-то мысль меня мучит; она стучит у меня в голове беспрерывно
и терзает и язвит мое сердце. И все кажется мне, что ты любила не того
человека, которого думала во мне найти, что ты обманулась во мне. Вот
что мне больно, вот что теперь меня мучит, и замучит до смерти, или я с
ума сойду!
Прощай же, прощай! Теперь, когда все открылось, когда раздались их
крики, их пересуды (я слышал их!), когда я умалился, унизился в
собственных г
мое, когда прояснился мой взор, когда осталось одно чистейшее, непороч-
ное чувство, - тогда первым движением моим было удивленье, смущенье,
страх, и помнишь, как я вдруг, рыдая, бросился к ногам твоим? помнишь
ли, как ты, смущенная, испуганная, со слезами спрашивала: что со мною? Я
молчал, я не мог отвечать тебе; но душа моя разрывалась на части; мое
счастье давило меня как невыносимое бремя, и рыдания мои говорили во
мне: "За что мне это? чем я заслужил это? чем я заслужил блаженство?"
Сестра моя, сестра моя! О! сколько раз - ты не знала того - сколько раз,
украдкой, я целовал твое платье, украдкой, потому что я знал, что недос-
тоин тебя, - и дух во мне занимался тогда, и сердце мое билось медленно
и крепко, словно хотело остановиться и замереть навсегда. Когда я брал
твою руку, я весь бледнел и дрожал; ты смущала меня чистотою души твоей.
О, я не умею высказать тебе всего, что накопилось в душе моей и что так
хочет высказаться! Знаешь ли, что мне тяжела, мучительна была подчас
твоя сострадательная всегдашняя нежность со мною? Когда ты поцеловала
меня (это случилось один раз, и я никогда того не забуду), - туман стал
в глазах моих и весь дух мой изныл во мгновение. Зачем я не умер в эту
минуту у ног твоих? Вот я пишу тебе ты в первый раз, хотя ты давно мне
так приказала. Поймешь ли ты, что я хочу сказать? Я хочу тебе сказать
все, и скажу это: да, ты много любишь меня, ты любила меня, как сестра
любит брата; ты любила меня как свое создание, потому что воскресила мое
сердце, разбудила мой ум от усыпления и влила мне в грудь сладкую надеж-
ду; я же не мог, не смел; я никогда доселе не называл тебя сестрою моею,
затем что не мог быть братом твоим, затем что мы были неровня, затем что
ты во мне обманулась!
Но ты видишь, я все пишу о себе, даже теперь, в эту минуту страшного
бедствия, я только об одном себе думаю, хотя и знаю, что ты мучишься за
меня. О, не мучься за меня, друг мой милый! Знаешь ли, как я унижен те-
перь в собственных глазах своих! Все это открылось, столько шуму пошло!
Тебя за меня отвергнут, в тебя бросят презреньем, насмешкой, потому что
я так низко стою в их глазах! О, как я виновен, что был недостоин тебя!
Хотя бы я имел важность, личную оценку в их мнении, внушал больше уваже-
ния, на их глаза, они бы простили тебе! Но я низок, я ничтожен, я сме-
шон, а ниже смешного ничего быть не может. Ведь кто кричит? Ведь вот от-
того, что эти уже стали кричать, я и упал духом; я всегда был слаб. Зна-
ешь ли, в каком я теперь положении: я сам смеюсь над собой, и мне кажет-
ся, они правду говорят, потому что я даже и себе смешон и ненавистен. Я
это чувствую; я ненавижу даже лицо, фигуру свою, все привычки, все неб-
лагородные ухватки свои; я их всегда ненавидел! О, прости мне мое грубое
отчаяние! Ты сама приучила меня говорить тебе все. Я погубил тебя, я
навлек на тебя злобу и смех, потому что был тебя недостоин.
И вот эта-то мысль меня мучит; она стучит у меня в голове беспрерывно
и терзает и язвит мое сердце. И все кажется мне, что ты любила не того
человека, которого думала во мне найти, что ты обманулась во мне. Вот
что мне больно, вот что теперь меня мучит, и замучит до смерти, или я с
ума сойду!
Прощай же, прощай! Теперь, когда все открылось, когда раздались их
крики, их пересуды (я слышал их!), когда я умалился, унизился в
собственных г