ь в своей комнате в ту минуту и затаиться от всех.
Б. был удивлен, Александра Михайловна была в приметной тоске и не го-
ворила ни слова. Но Петр Александрович вдруг встал со стула и сказал,
что он забыл одно дело, и, по-видимому в досаде, что упустил нужное вре-
мя, поспешно вышел из комнаты, предуведомив, что, может быть, зайдет
позже, а впрочем, на всякий случай пожал руку Б. в знак прощания.
- Что с вами, наконец, такое? - спросил Б. - По лицу вы в самом деле
больны.
- Да, я нездорова, очень нездорова, - отвечала я с нетерпением.
- Действительно, ты бледна, а давеча была такая красная, - заметила
Александра Михайловна и вдруг остановилась.
- Полноте! - сказала я, прямо подходя к ней и пристально посмотрев ей
в глаза. Бедная не выдержала моего взгляда, опустила глаза, как винова-
тая, и легкая краска облила ее бледные щеки. Я взяла ее руку и поцелова-
ла ее. Александра Михайловна посмотрела на меня с непритворною, наивною
радостию. - Простите меня,что я была такой злой, такой дурной ребенок
сегодня, - сказала я ей с чувством, - но, право, я больна. Не сердитесь
же и отпустите меня...
- Мы все дети, - сказала она с робкой улыбкой, - да и я ребенок, ху-
же, гораздо хуже тебя, - прибавила она мне на ухо. - Прощай, будь здоро-
ва. Только, ради бога, не сердись на меня.
- За что? - спросила я, - так поразило меня такое наивное признание.
- За что? - повторила она в ужасном смущении, даже как будто испугав-
шись за себя, - за что? Ну, видишь, какая я, Неточка. Что это я тебе
сказала? Прощай! Ты умнее меня... А я хуже, чем ребенок.
- Ну, довольно, - отвечала я, вся растроганная, не зная, что ей ска-
зать. Поцеловав ее еще раз, я поспешно вышла из комнаты.
Мне было ужасно досадно и грустно. К тому же я злилась на себя,
чувствуя, что я неосторожна и не умею вести себя. Мне было чего-то стыд-
но до слез, и я заснула в глубокой тоске. Когда же я проснулась наутро,
первою мыслью моею было, что весь вчерашний вечер - чистый призрак, ми-
раж, что мы только мистифировали друг друга, заторопились, дали вид це-
лого приключения пустякам и что все произошло от неопытности, от непри-
вычки нашей принимать внешние впечатления. Я чувствовала, что всему ви-
новато это письмо, что оно меня слишком беспокоит, что воображение мое
расстроено, и решила, что лучше я вперед не буду ни о чем думать. Разре-
шив так необыкновенно легко всю тоску свою и в полном убеждении, что я
так же легко и исполню, что порешила, я стала спокойнее и отправилась на
урок пения, совсем развеселившись. Утренний воздух окончательно освежил
мою голову. Я очень любила свои утренние путешествия к моему учителю.
Так весело было проходить город, который к девятому часу уже совсем
оживлялся и заботливо начинал обыденную жизнь. Мы обыкновенно проходили
по самым живучим, по самым кропотливым улицам, и мне так нравилась такая
обстановка начала моей артистической жизни, контраст между этой повсед-
невной мелочью, маленькой, но живой заботой и искусством, которое ожида-
ло меня в двух шагах от этой жизни, в третьем этаже огромного дома, на-
битого сверху донизу жильцами, которым, как мне казалось, ровно нет ни-
какого дела ни до какого искусства. Я между этими деловыми, сердитыми
прохожими, с тетрадью нот под мышкой; старуха Наталья, провожавшая меня
и каждый раз задававшая мне, себе неведомо, разрешить задачу: о чем она
всего более
Б. был удивлен, Александра Михайловна была в приметной тоске и не го-
ворила ни слова. Но Петр Александрович вдруг встал со стула и сказал,
что он забыл одно дело, и, по-видимому в досаде, что упустил нужное вре-
мя, поспешно вышел из комнаты, предуведомив, что, может быть, зайдет
позже, а впрочем, на всякий случай пожал руку Б. в знак прощания.
- Что с вами, наконец, такое? - спросил Б. - По лицу вы в самом деле
больны.
- Да, я нездорова, очень нездорова, - отвечала я с нетерпением.
- Действительно, ты бледна, а давеча была такая красная, - заметила
Александра Михайловна и вдруг остановилась.
- Полноте! - сказала я, прямо подходя к ней и пристально посмотрев ей
в глаза. Бедная не выдержала моего взгляда, опустила глаза, как винова-
тая, и легкая краска облила ее бледные щеки. Я взяла ее руку и поцелова-
ла ее. Александра Михайловна посмотрела на меня с непритворною, наивною
радостию. - Простите меня,что я была такой злой, такой дурной ребенок
сегодня, - сказала я ей с чувством, - но, право, я больна. Не сердитесь
же и отпустите меня...
- Мы все дети, - сказала она с робкой улыбкой, - да и я ребенок, ху-
же, гораздо хуже тебя, - прибавила она мне на ухо. - Прощай, будь здоро-
ва. Только, ради бога, не сердись на меня.
- За что? - спросила я, - так поразило меня такое наивное признание.
- За что? - повторила она в ужасном смущении, даже как будто испугав-
шись за себя, - за что? Ну, видишь, какая я, Неточка. Что это я тебе
сказала? Прощай! Ты умнее меня... А я хуже, чем ребенок.
- Ну, довольно, - отвечала я, вся растроганная, не зная, что ей ска-
зать. Поцеловав ее еще раз, я поспешно вышла из комнаты.
Мне было ужасно досадно и грустно. К тому же я злилась на себя,
чувствуя, что я неосторожна и не умею вести себя. Мне было чего-то стыд-
но до слез, и я заснула в глубокой тоске. Когда же я проснулась наутро,
первою мыслью моею было, что весь вчерашний вечер - чистый призрак, ми-
раж, что мы только мистифировали друг друга, заторопились, дали вид це-
лого приключения пустякам и что все произошло от неопытности, от непри-
вычки нашей принимать внешние впечатления. Я чувствовала, что всему ви-
новато это письмо, что оно меня слишком беспокоит, что воображение мое
расстроено, и решила, что лучше я вперед не буду ни о чем думать. Разре-
шив так необыкновенно легко всю тоску свою и в полном убеждении, что я
так же легко и исполню, что порешила, я стала спокойнее и отправилась на
урок пения, совсем развеселившись. Утренний воздух окончательно освежил
мою голову. Я очень любила свои утренние путешествия к моему учителю.
Так весело было проходить город, который к девятому часу уже совсем
оживлялся и заботливо начинал обыденную жизнь. Мы обыкновенно проходили
по самым живучим, по самым кропотливым улицам, и мне так нравилась такая
обстановка начала моей артистической жизни, контраст между этой повсед-
невной мелочью, маленькой, но живой заботой и искусством, которое ожида-
ло меня в двух шагах от этой жизни, в третьем этаже огромного дома, на-
битого сверху донизу жильцами, которым, как мне казалось, ровно нет ни-
какого дела ни до какого искусства. Я между этими деловыми, сердитыми
прохожими, с тетрадью нот под мышкой; старуха Наталья, провожавшая меня
и каждый раз задававшая мне, себе неведомо, разрешить задачу: о чем она
всего более