новилась ждать. На
стене висел его портрет. Помню, что я вдруг вздрогнула, увидев этот
портрет, и с непонятным мне самой волнением начала пристально его расс-
матривать. Он висел довольно высоко; к тому же было довольно темно, и я,
чтоб удобнее рассматривать, придвинула стул и стала на него. Мне хоте-
лось что-то сыскать, как будто я надеялась найти разрешение сомнений мо-
их, и, помню, прежде всего меня поразили глаза портрета. Меня поразило
тут же, что я почти никогда не видала глаз этого человека: он всегда
прятал их под очки.
Я еще в детстве не любила его взгляда по непонятному, странному пре-
дубеждению, но как будто это предубеждение теперь оправдалось. Воображе-
ние мое было настроено. Мне вдруг показалось, что глаза портрета с сму-
щением отворачиваются от моего пронзительно-испытующего взгляда, что они
силятся избегнуть его, что ложь и обман в этих глазах; мне показалось,
что я угадала, и не понимаю, какая тайная радость откликнулась во мне на
мою догадку. Легкий крик вырвался из груди моей. В это время я услышала
сзади меня шорох. Я оглянулась: передо мной стоял Петр Александрович и
внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он вдруг покраснел. Я
вспыхнула и соскочила со стула.
- Что вы тут делаете? - спросил он строгим голосом. - Зачем вы здесь?
Я не знала, что отвечать. Немного оправившись, я передала ему кое-как
приглашение Александры Михайловны. Не помню, что он отвечал мне, не пом-
ню, как я вышла из кабинета; но, придя к Александре Михайловне, я совер-
шенно забыла ответ, которого она ожидала, и наугад сказала, что будет.
- Но что с тобой, Неточка? - спросила она. - Ты вся раскраснелась;
посмотри на себя. Что с тобой?
- Я не знаю... я скоро шла... - отвечала я.
- Тебе что же сказал Петр Александрович? - перебила она с смущением.
Я не отвечала. В это время послышались шаги Петра Александровича, и я
тотчас же вышла из комнаты. Я ждала целые два часа в большой тоске. На-
конец пришли звать меня к Александре Михайловне. Александра Михайловна
была молчалива и озабочена. Когда я вошла, она быстро и пытливо посмот-
рела на меня, но тотчас же опустила глаза. Мне показалось, что какое-то
смущение отразилось на лице ее. Скоро я заметила, что она была в дурном
расположении духа, говорила мало, на меня не глядела совсем и, в ответ
на заботливые вопросы Б., жаловалась на головную боль. Петр Александро-
вич был разговорчивее всегдашнего, но говорил только с Б.
Александра Михайловна рассеянно подошла к фортепьяно.
- Спойте нам что-нибудь, - сказал Б., обращаясь ко мне.
- Да, Аннета, спой твою новую арию, - подхватила Александра Михайлов-
на, как будто обрадовавшись предлогу. Я взглянула на нее: она смотрела
на меня в беспокойном ожидании.
Но я не умела преодолеть себя. Вместо того, чтоб подойти к фортепьяно
и пропеть хоть как-нибудь, я смутилась, запуталась, не знала, как отго-
вориться; наконец досада одолела меня, и я отказалась наотрез.
- Отчего же ты не хочешь петь? - сказала Александра Михайловна, зна-
чительно взглянув на меня и, в то же время мимолетом, на мужа.
Эти два взгляда вывели меня из терпения. Я встала из-за стола в край-
нем замешательстве, но, уже не скрывая его и дрожа от какого-то нетерпе-
ливого и досадного ощущения, повторила с горячностью, что не хочу, не
могу, нездорова. Говоря это, я глядела всем в глаза, но бог знает, как
бы желала быт
стене висел его портрет. Помню, что я вдруг вздрогнула, увидев этот
портрет, и с непонятным мне самой волнением начала пристально его расс-
матривать. Он висел довольно высоко; к тому же было довольно темно, и я,
чтоб удобнее рассматривать, придвинула стул и стала на него. Мне хоте-
лось что-то сыскать, как будто я надеялась найти разрешение сомнений мо-
их, и, помню, прежде всего меня поразили глаза портрета. Меня поразило
тут же, что я почти никогда не видала глаз этого человека: он всегда
прятал их под очки.
Я еще в детстве не любила его взгляда по непонятному, странному пре-
дубеждению, но как будто это предубеждение теперь оправдалось. Воображе-
ние мое было настроено. Мне вдруг показалось, что глаза портрета с сму-
щением отворачиваются от моего пронзительно-испытующего взгляда, что они
силятся избегнуть его, что ложь и обман в этих глазах; мне показалось,
что я угадала, и не понимаю, какая тайная радость откликнулась во мне на
мою догадку. Легкий крик вырвался из груди моей. В это время я услышала
сзади меня шорох. Я оглянулась: передо мной стоял Петр Александрович и
внимательно смотрел на меня. Мне показалось, что он вдруг покраснел. Я
вспыхнула и соскочила со стула.
- Что вы тут делаете? - спросил он строгим голосом. - Зачем вы здесь?
Я не знала, что отвечать. Немного оправившись, я передала ему кое-как
приглашение Александры Михайловны. Не помню, что он отвечал мне, не пом-
ню, как я вышла из кабинета; но, придя к Александре Михайловне, я совер-
шенно забыла ответ, которого она ожидала, и наугад сказала, что будет.
- Но что с тобой, Неточка? - спросила она. - Ты вся раскраснелась;
посмотри на себя. Что с тобой?
- Я не знаю... я скоро шла... - отвечала я.
- Тебе что же сказал Петр Александрович? - перебила она с смущением.
Я не отвечала. В это время послышались шаги Петра Александровича, и я
тотчас же вышла из комнаты. Я ждала целые два часа в большой тоске. На-
конец пришли звать меня к Александре Михайловне. Александра Михайловна
была молчалива и озабочена. Когда я вошла, она быстро и пытливо посмот-
рела на меня, но тотчас же опустила глаза. Мне показалось, что какое-то
смущение отразилось на лице ее. Скоро я заметила, что она была в дурном
расположении духа, говорила мало, на меня не глядела совсем и, в ответ
на заботливые вопросы Б., жаловалась на головную боль. Петр Александро-
вич был разговорчивее всегдашнего, но говорил только с Б.
Александра Михайловна рассеянно подошла к фортепьяно.
- Спойте нам что-нибудь, - сказал Б., обращаясь ко мне.
- Да, Аннета, спой твою новую арию, - подхватила Александра Михайлов-
на, как будто обрадовавшись предлогу. Я взглянула на нее: она смотрела
на меня в беспокойном ожидании.
Но я не умела преодолеть себя. Вместо того, чтоб подойти к фортепьяно
и пропеть хоть как-нибудь, я смутилась, запуталась, не знала, как отго-
вориться; наконец досада одолела меня, и я отказалась наотрез.
- Отчего же ты не хочешь петь? - сказала Александра Михайловна, зна-
чительно взглянув на меня и, в то же время мимолетом, на мужа.
Эти два взгляда вывели меня из терпения. Я встала из-за стола в край-
нем замешательстве, но, уже не скрывая его и дрожа от какого-то нетерпе-
ливого и досадного ощущения, повторила с горячностью, что не хочу, не
могу, нездорова. Говоря это, я глядела всем в глаза, но бог знает, как
бы желала быт