бы вдруг начинала обо мне тревожиться;
она с нетерпением вызывала меня к себе из моей комнаты, из-за моих уро-
ков и занятий, закидывала меня вопросами, как будто испытывая, разузна-
вая меня, не разлучалась со мной по целым дням, угадывала все побуждения
мои, все желания, очевидно заботясь о моем возрасте, о моей настоящей
минуте, о будущности, и с неистощимою любовью, с каким-то благоговением
готовила мне свою помощь. Но она уже очень отвыкла от меня и потому пос-
тупала иногда слишком наивно, так что все это было мне слишком понятно и
заметно. Например, и это случилось, когда уже мне был шестнадцатый год,
она, перерыв мои книги, расспросив о том, что я читаю, и найдя, что я не
вышла еще из детских сочинении для двенадцатилетнего возраста, как будто
вдруг испугалась. Я догадалась, в чем дело, и следила за нею внима-
тельно. Целые две недели она как будто приготовляла меня, испытывала ме-
ня, разузнавала степень моего развития и степень моих потребностей. На-
конец она решилась начать, и на столе нашем явился "Ивангое" Вальтера
Скотта, которого я уже давно прочитала, и по крайней мере раза три. Сна-
чала она с робким ожиданием следила за моими впечатлениями, как будто
взвешивала их, словно боялась за них; наконец эта натянутость между на-
ми, которая была мне слишком приметна, исчезла; мы воспламенились обе, и
я так рада, так рада была, что могла уже перед ней не скрываться! Когда
мы кончали роман, она была от меня в восторге. Каждое замечание мое во
время нашего чтения было верно, каждое впечатление правильно. В глазах
ее я уже развилась слишком далеко. Пораженная этим, в восторге от меня,
она радостно принялась было опять следить за моим воспитанием, - она уж
более не хотела разлучаться со мной; но это было не в ее воле. Судьба
скоро опять разлучила нас и помешала нашему сближению. Для этого доста-
точно было первого припадка болезни, припадка ее всегдашнего горя, а за-
тем опять отчуждения, тайны, недоверчивости и, может быть, даже ожесто-
чения.
Но и в такое время иногда минута была вне нашей власти. Чтение, нес-
колько симпатичных слов, перемолвленных между нами, музыка - и мы забы-
вались, высказывались, высказывались иногда через меру, и после того нам
становилось тяжело друг перед другом. Одумавшись, мы смотрели друг на
друга как испуганные, с подозрительным любопытством и с недоверчивостью.
У каждой из нас был свой предел, до которого могло идти наше сближение;
за него мы переступить не смели, хотя бы и хотели.
Однажды вечером, перед сумерками, я рассеянно читала книгу в кабинете
Александры Михайловны. Она сидела за фортепьяно, импровизируя на тему
одного любимейшего ею мотива итальянской музыки. Когда она перешла нако-
нец в чистую мелодию арии, я, увлекшись музыкою, которая проникла мне в
сердце, начала робко, вполголоса, напевать этот мотив про себя. Скоро
увлекшись совсем, я встала с места и подошла к фортепьяно; Александра
Михайловна, как бы угадав меня, перешла в аккомпанемент и с любовью сле-
дила за каждой нотой моего голоса. Казалось, она была поражена бо-
гатством его. До сих пор я никогда при ней не пела, да и сама едва зна-
ла, есть ли у меня какие-нибудь средства. Теперь мы вдруг одушевились
обе. Я все более и более возвышала голос; во мне возбуждалась энергия,
страсть, разжигаемая еще более радостным изумлением Александры Михайлов-
ны, которое я угадывала в каждом такте ее аккомпанемента. Нако
она с нетерпением вызывала меня к себе из моей комнаты, из-за моих уро-
ков и занятий, закидывала меня вопросами, как будто испытывая, разузна-
вая меня, не разлучалась со мной по целым дням, угадывала все побуждения
мои, все желания, очевидно заботясь о моем возрасте, о моей настоящей
минуте, о будущности, и с неистощимою любовью, с каким-то благоговением
готовила мне свою помощь. Но она уже очень отвыкла от меня и потому пос-
тупала иногда слишком наивно, так что все это было мне слишком понятно и
заметно. Например, и это случилось, когда уже мне был шестнадцатый год,
она, перерыв мои книги, расспросив о том, что я читаю, и найдя, что я не
вышла еще из детских сочинении для двенадцатилетнего возраста, как будто
вдруг испугалась. Я догадалась, в чем дело, и следила за нею внима-
тельно. Целые две недели она как будто приготовляла меня, испытывала ме-
ня, разузнавала степень моего развития и степень моих потребностей. На-
конец она решилась начать, и на столе нашем явился "Ивангое" Вальтера
Скотта, которого я уже давно прочитала, и по крайней мере раза три. Сна-
чала она с робким ожиданием следила за моими впечатлениями, как будто
взвешивала их, словно боялась за них; наконец эта натянутость между на-
ми, которая была мне слишком приметна, исчезла; мы воспламенились обе, и
я так рада, так рада была, что могла уже перед ней не скрываться! Когда
мы кончали роман, она была от меня в восторге. Каждое замечание мое во
время нашего чтения было верно, каждое впечатление правильно. В глазах
ее я уже развилась слишком далеко. Пораженная этим, в восторге от меня,
она радостно принялась было опять следить за моим воспитанием, - она уж
более не хотела разлучаться со мной; но это было не в ее воле. Судьба
скоро опять разлучила нас и помешала нашему сближению. Для этого доста-
точно было первого припадка болезни, припадка ее всегдашнего горя, а за-
тем опять отчуждения, тайны, недоверчивости и, может быть, даже ожесто-
чения.
Но и в такое время иногда минута была вне нашей власти. Чтение, нес-
колько симпатичных слов, перемолвленных между нами, музыка - и мы забы-
вались, высказывались, высказывались иногда через меру, и после того нам
становилось тяжело друг перед другом. Одумавшись, мы смотрели друг на
друга как испуганные, с подозрительным любопытством и с недоверчивостью.
У каждой из нас был свой предел, до которого могло идти наше сближение;
за него мы переступить не смели, хотя бы и хотели.
Однажды вечером, перед сумерками, я рассеянно читала книгу в кабинете
Александры Михайловны. Она сидела за фортепьяно, импровизируя на тему
одного любимейшего ею мотива итальянской музыки. Когда она перешла нако-
нец в чистую мелодию арии, я, увлекшись музыкою, которая проникла мне в
сердце, начала робко, вполголоса, напевать этот мотив про себя. Скоро
увлекшись совсем, я встала с места и подошла к фортепьяно; Александра
Михайловна, как бы угадав меня, перешла в аккомпанемент и с любовью сле-
дила за каждой нотой моего голоса. Казалось, она была поражена бо-
гатством его. До сих пор я никогда при ней не пела, да и сама едва зна-
ла, есть ли у меня какие-нибудь средства. Теперь мы вдруг одушевились
обе. Я все более и более возвышала голос; во мне возбуждалась энергия,
страсть, разжигаемая еще более радостным изумлением Александры Михайлов-
ны, которое я угадывала в каждом такте ее аккомпанемента. Нако