х головных восторженных романов. Так
понимаю я теперь тогдашнее мое настроение.
И такая жизнь, жизнь фантазии, жизнь резкого отчуждения от всего меня
окружавшего, могла продолжаться целые три года!
Эта жизнь была моя тайна, и после целых трех лет я еще не знала, бо-
яться ли мне ее внезапного оглашения, или нет. То, что я пережила в эти
три года, было слишком мне родное, близкое. Во всех этих фантазиях слиш-
ком сильно отразилась я сама, до того, что, наконец, могла смутиться и
испугаться чужого взгляда, чей бы он ни был, который бы неосторожно заг-
лянул в мою душу. К тому же мы все, весь дом наш, жили так уединенно,
так вне общества, в такой монастырской тиши, что невольно в каждом из
нас должна была развиться сосредоточенность в себе самом, какая-то пот-
ребность самозаключения. То же и со мною случилось. В эти три года кру-
гом меня ничего не преобразилось, все осталось по-прежнему. По-прежнему
царило между нами унылое однообразие, которое, - как теперь думаю, если
б я не была увлечена своей тайной, скрытной деятельностью, - истерзало
бы мою душу и бросило бы меня в неизвестный мятежный исход из этого вя-
лого, тоскливого круга, в исход, может быть, гибельный. Мадам Леотар
постарела и почти совсем заключилась в своей комнате; дети были еще
слишком малы; Б. был слишком однообразен, а муж Александры Михайловны -
такой же суровый, такой же недоступный, такой же заключенный в себя, как
и прежде. Между ним и женой по-прежнему была та же таинственность отно-
шений, которая мне начала представляться все более и более в грозном,
суровом виде, я все более и более пугалась за Александру Михайловну.
Жизнь ее, безотрадная, бесцветная, видимо гасла в глазах моих. Здоровье
ее становилось почти с каждым днем все хуже и хуже. Как будто какое-то
отчаяние вступило, наконец, в ее душу; она, видимо, была под гнетом че-
го-то неведомого, неопределенного, в чем и сама она не могла дать отче-
та, чего-то ужасного и вместе с тем ей самой непонятного, но которое она
приняла как неизбежный крест своей осужденной жизни. Сердце ее ожесточа-
лось, наконец, в этой глухой муке; даже ум ее принял другое направление,
темное, грустное. Особенно поразило меня одно наблюдение: мне казалось,
что чем более я входила в лета, тем более она как бы удалялась от меня,
так что скрытность ее со мной обращалась даже в какую-то нетерпеливую
досаду. Казалось, она даже не любила меня в иные минуты; как будто я ей
мешала. Я сказала, что стала нарочно удаляться ее и удалившись раз, как
будто заразилась таинственностью ее же характера. Вот почему все, что я
прожила в эти три года, все, что сформировалось в душе моей, в мечтах, в
познаниях, в надеждах и в страстных восторгах, - все это упрямо осталось
при мне. Раз затаившись друг от друга, мы уже потом никогда не сошлись,
хотя, кажется мне, я любила ее с каждым днем еще более прежнего. Без
слез не могу вспомнить теперь о том, до какой степени она была привязана
ко мне, до какой степени она обязалась в своем сердце расточать на меня
все сокровище любви, которое в нем заключалось, и исполнить обет свой до
конца - быть мне матерью. Правда, собственное горе иногда надолго отвле-
кало ее от меня, она как будто забывала обо мне, тем более что и я ста-
ралась не напоминать ей о себе, так что мои шестнадцать лет подошли, как
будто никто того не заметил. Но в минуты сознания и более ясного взгляда
кругом Александра Михайловна как
понимаю я теперь тогдашнее мое настроение.
И такая жизнь, жизнь фантазии, жизнь резкого отчуждения от всего меня
окружавшего, могла продолжаться целые три года!
Эта жизнь была моя тайна, и после целых трех лет я еще не знала, бо-
яться ли мне ее внезапного оглашения, или нет. То, что я пережила в эти
три года, было слишком мне родное, близкое. Во всех этих фантазиях слиш-
ком сильно отразилась я сама, до того, что, наконец, могла смутиться и
испугаться чужого взгляда, чей бы он ни был, который бы неосторожно заг-
лянул в мою душу. К тому же мы все, весь дом наш, жили так уединенно,
так вне общества, в такой монастырской тиши, что невольно в каждом из
нас должна была развиться сосредоточенность в себе самом, какая-то пот-
ребность самозаключения. То же и со мною случилось. В эти три года кру-
гом меня ничего не преобразилось, все осталось по-прежнему. По-прежнему
царило между нами унылое однообразие, которое, - как теперь думаю, если
б я не была увлечена своей тайной, скрытной деятельностью, - истерзало
бы мою душу и бросило бы меня в неизвестный мятежный исход из этого вя-
лого, тоскливого круга, в исход, может быть, гибельный. Мадам Леотар
постарела и почти совсем заключилась в своей комнате; дети были еще
слишком малы; Б. был слишком однообразен, а муж Александры Михайловны -
такой же суровый, такой же недоступный, такой же заключенный в себя, как
и прежде. Между ним и женой по-прежнему была та же таинственность отно-
шений, которая мне начала представляться все более и более в грозном,
суровом виде, я все более и более пугалась за Александру Михайловну.
Жизнь ее, безотрадная, бесцветная, видимо гасла в глазах моих. Здоровье
ее становилось почти с каждым днем все хуже и хуже. Как будто какое-то
отчаяние вступило, наконец, в ее душу; она, видимо, была под гнетом че-
го-то неведомого, неопределенного, в чем и сама она не могла дать отче-
та, чего-то ужасного и вместе с тем ей самой непонятного, но которое она
приняла как неизбежный крест своей осужденной жизни. Сердце ее ожесточа-
лось, наконец, в этой глухой муке; даже ум ее принял другое направление,
темное, грустное. Особенно поразило меня одно наблюдение: мне казалось,
что чем более я входила в лета, тем более она как бы удалялась от меня,
так что скрытность ее со мной обращалась даже в какую-то нетерпеливую
досаду. Казалось, она даже не любила меня в иные минуты; как будто я ей
мешала. Я сказала, что стала нарочно удаляться ее и удалившись раз, как
будто заразилась таинственностью ее же характера. Вот почему все, что я
прожила в эти три года, все, что сформировалось в душе моей, в мечтах, в
познаниях, в надеждах и в страстных восторгах, - все это упрямо осталось
при мне. Раз затаившись друг от друга, мы уже потом никогда не сошлись,
хотя, кажется мне, я любила ее с каждым днем еще более прежнего. Без
слез не могу вспомнить теперь о том, до какой степени она была привязана
ко мне, до какой степени она обязалась в своем сердце расточать на меня
все сокровище любви, которое в нем заключалось, и исполнить обет свой до
конца - быть мне матерью. Правда, собственное горе иногда надолго отвле-
кало ее от меня, она как будто забывала обо мне, тем более что и я ста-
ралась не напоминать ей о себе, так что мои шестнадцать лет подошли, как
будто никто того не заметил. Но в минуты сознания и более ясного взгляда
кругом Александра Михайловна как