совершенно определительном познании
градусов, под которыми лежал какой-нибудь городок, и тысяч, сотен и даже
тех десятков жителей, которые в нем заключались. Учителю истории плати-
лись деньги тоже чрезвычайно исправно; но, по уходе его, мы с Александ-
рой Михайловной историю учили по-своему: брались за книги и зачитывались
иногда до глубокой ночи, или, лучше сказать читала Александра Михайлов-
на, потому что она же и держала цензуру. Никогда я не испытывала более
восторга, как после этого чтения. Мы одушевлялись обе, как будто сами
были героями. Конечно, между строчками читалось больше, чем в строчках;
Александра же Михайловна, кроме того, прекрасно рассказывала, так, как
будто при ней случилось все, о чем мы читали. Но пусть будет, пожалуй,
смешно, что мы так воспламенялись и просиживали за полночь, я - ребенок,
она - уязвленное сердце, так тяжело переносившее жизнь! Я знала, что она
как будто отдыхала подле меня. Припоминаю, что подчас я странно задумы-
валась, на нее глядя, я угадывала, и, прежде чем я начала жить, я уже
угадала многое в жизни.
Наконец мне минуло тринадцать лет. Между тем здоровье Александры Ми-
хайловны становилось все хуже и хуже. Она делалась раздражительнее, при-
падки ее безвыходной грусти ожесточеннее, визиты мужа начались чаще, и
просиживал он с нею, разумеется, как и прежде, почти молча, суровый и
хмурый, все больше и больше времени. Ее судьба стала сильнее занимать
меня. Я выходила из детства, во мне уж сформировалось много новых впе-
чатлений, наблюдений, увлечений, догадок; ясно, что загадка, бывшая в
этом семействе, все более и более стала мучить меня. Были минуты, в ко-
торые мне казалось, что я что-то понимаю в этой загадке. В другое время
я впадала в равнодушие, в апатию, даже в досаду, и забывала свое любо-
пытство, не находя ни на один вопрос разрешения. Порой - и это случалось
все чаще и чаще - я испытывала странную потребность оставаться одной и
думать, все думать: моя настоящая минута похожа была на то время, когда
еще я жила у родителей и когда вначале, прежде чем сошлась с отцом, це-
лый год думала, соображала, приглядывалась из своего угла на свет божий,
так что наконец совсем одичала среди фантастических призраков, мною же
созданных. Разница была в том, что теперь было больше нетерпения, больше
тоски, более новых, бессознательных порывов, более жажды к движению, к
подымчивости, так что сосредоточиться на одном, как было прежде, я не
могла. С своей стороны, Александра Михайловна как будто сама стала более
удаляться меня. В этом возрасте я уже почти не могла ей быть подругой. Я
была не ребенок, я слишком о многом спрашивала и подчас смотрела на нее
так, что она должна была потуплять глаза предо мною. Были странные мину-
ты. Я не могла видеть ее слез, и часто слезы накипали в моих глазах,
глядя на нее. Я бросалась к ней на шею и горячо обнимала ее. Что она
могла отвечать мне? Я чувствовала, что была ей в тягость. Но в другое
время - и это было тяжелое, грустное время - она сама, как будто в ка-
ком-то отчаянии, судорожно обнимала меня, как будто искала моего учас-
тия, как будто не могла выносить своего одиночества, как будто я уж по-
нимала ее, как будто мы страдали с ней вместе. Но между нами все-таки
оставалась тайна, это было очевидно, и я уж сама начала удаляться от нее
в эти минуты. Мне тяжело было с ней. Кроме того, нас уж мало что соеди-
няло, одна музыка. Но музыку
градусов, под которыми лежал какой-нибудь городок, и тысяч, сотен и даже
тех десятков жителей, которые в нем заключались. Учителю истории плати-
лись деньги тоже чрезвычайно исправно; но, по уходе его, мы с Александ-
рой Михайловной историю учили по-своему: брались за книги и зачитывались
иногда до глубокой ночи, или, лучше сказать читала Александра Михайлов-
на, потому что она же и держала цензуру. Никогда я не испытывала более
восторга, как после этого чтения. Мы одушевлялись обе, как будто сами
были героями. Конечно, между строчками читалось больше, чем в строчках;
Александра же Михайловна, кроме того, прекрасно рассказывала, так, как
будто при ней случилось все, о чем мы читали. Но пусть будет, пожалуй,
смешно, что мы так воспламенялись и просиживали за полночь, я - ребенок,
она - уязвленное сердце, так тяжело переносившее жизнь! Я знала, что она
как будто отдыхала подле меня. Припоминаю, что подчас я странно задумы-
валась, на нее глядя, я угадывала, и, прежде чем я начала жить, я уже
угадала многое в жизни.
Наконец мне минуло тринадцать лет. Между тем здоровье Александры Ми-
хайловны становилось все хуже и хуже. Она делалась раздражительнее, при-
падки ее безвыходной грусти ожесточеннее, визиты мужа начались чаще, и
просиживал он с нею, разумеется, как и прежде, почти молча, суровый и
хмурый, все больше и больше времени. Ее судьба стала сильнее занимать
меня. Я выходила из детства, во мне уж сформировалось много новых впе-
чатлений, наблюдений, увлечений, догадок; ясно, что загадка, бывшая в
этом семействе, все более и более стала мучить меня. Были минуты, в ко-
торые мне казалось, что я что-то понимаю в этой загадке. В другое время
я впадала в равнодушие, в апатию, даже в досаду, и забывала свое любо-
пытство, не находя ни на один вопрос разрешения. Порой - и это случалось
все чаще и чаще - я испытывала странную потребность оставаться одной и
думать, все думать: моя настоящая минута похожа была на то время, когда
еще я жила у родителей и когда вначале, прежде чем сошлась с отцом, це-
лый год думала, соображала, приглядывалась из своего угла на свет божий,
так что наконец совсем одичала среди фантастических призраков, мною же
созданных. Разница была в том, что теперь было больше нетерпения, больше
тоски, более новых, бессознательных порывов, более жажды к движению, к
подымчивости, так что сосредоточиться на одном, как было прежде, я не
могла. С своей стороны, Александра Михайловна как будто сама стала более
удаляться меня. В этом возрасте я уже почти не могла ей быть подругой. Я
была не ребенок, я слишком о многом спрашивала и подчас смотрела на нее
так, что она должна была потуплять глаза предо мною. Были странные мину-
ты. Я не могла видеть ее слез, и часто слезы накипали в моих глазах,
глядя на нее. Я бросалась к ней на шею и горячо обнимала ее. Что она
могла отвечать мне? Я чувствовала, что была ей в тягость. Но в другое
время - и это было тяжелое, грустное время - она сама, как будто в ка-
ком-то отчаянии, судорожно обнимала меня, как будто искала моего учас-
тия, как будто не могла выносить своего одиночества, как будто я уж по-
нимала ее, как будто мы страдали с ней вместе. Но между нами все-таки
оставалась тайна, это было очевидно, и я уж сама начала удаляться от нее
в эти минуты. Мне тяжело было с ней. Кроме того, нас уж мало что соеди-
няло, одна музыка. Но музыку