иногда делалось так, что как будто я учила Александру Михай-
ловну, не замечая хитрости. Так между нами часто рождались споры, и я из
всех сил горячилась, чтоб доказать дело, как я его понимаю, и незаметно
Александра Михайловна выводила меня на настоящий путь. Но кончалось тем,
что, когда мы доберемся до истины, я тотчас догадывалась, изобличала
уловку Александры Михайловны, и, взвесив все ее старания со мной, неред-
ко целые часы, пожертвованные таким образом для моей пользы, я бросалась
к ней на шею и крепко обнимала ее после каждого урока. Моя чувстви-
тельность изумляла и трогала ее даже до недоумения. Она с любопытством
начинала расспрашивать о моем прошедшем, желая услышать его от меня, и
каждый раз после моих рассказов становилась со мной нежнее и серьезнее,
- серьезнее, потому что я, с моим несчастным детством, внушала ей, вмес-
те с состраданием, как будто какое-то уважение. После моих признаний мы
пускались обыкновенно в долгие разговоры, которыми она мне же объясняла
мое прошлое, так что я действительно как будто вновь переживала его и
многому вновь научалась. Мадам Леотар часто находила эти разговоры слиш-
ком серьезными и, видя мои невольные слезы, считала их совсем не у мес-
та. Я же думала совершенно напротив, потому что после этих уроков мне
становилось так легко и сладко, как будто и не было в моей судьбе ничего
несчастного. Сверх того, я была слишком благодарна Александре Михайловне
за то, что с каждым днем она все более и более заставляла так любить се-
бя. Мадам Леотар и невдомек было, что таким образом, мало-помалу, урав-
нивалось и приходило в стройную гармонию все, что прежде поднималось из
души неправильно, преждевременно-бурно и до чего доходило мое детское
сердце, все изъязвленное, с мучительною болью, так что несправедливо
ожесточалось оно и плакалось на эту боль, не понимая, откуда удары.
День начинался тем, что мы обе сходились в детской у ее ребенка, бу-
дили его, одевали, убирали, кормили его, забавляли, учили его говорить.
Наконец мы оставляли ребенка и садились за дело. Учились мы многому, но
бог знает, какая это была наука. Тут было все, и вместе с тем ничего оп-
ределенного. Мы читали, рассказывали друг другу свои впечатления, броса-
ли книгу для музыки, и целые часы летели незаметно. По вечерам часто
приходил Б., друг Александры Михайловны, приходила мадам Леотар; нередко
начинался разговор самый жаркий, горячий об искусстве, о жизни (которую
мы в нашем кружке знали только понаслышке), о действительности, об идеа-
лах, о прошедшем и будущем, и мы засиживались за полночь. Я слушала из
всех сил, воспламенялась вместе с другими, смеялась или была растрогана,
и тут-то узнала я в подробности все то, что касалось до моего отца и до
моего первого детства. Между тем я росла; мне нанимали учителей, от ко-
торых, без Александры Михайловны, я бы ничему не научилась. С учителем
географии я бы только ослепла, отыскивая на карте города и реки. С Алек-
сандрой Михайловной мы пускались в такие путешествия, перебывали в таких
странах, видели столько диковин, пережили столько восторженных, столько
фантастических часов и так сильно было обоюдное рвение, что книг, прочи-
танных ею, наконец, решительно недостало: мы принуждены были приняться
за новые книги. Скоро я могла сама показывать моему учителю географии,
хотя все-таки, нужно отдать ему справедливость, он до конца сохранил пе-
редо мной превосходство в полном и
ловну, не замечая хитрости. Так между нами часто рождались споры, и я из
всех сил горячилась, чтоб доказать дело, как я его понимаю, и незаметно
Александра Михайловна выводила меня на настоящий путь. Но кончалось тем,
что, когда мы доберемся до истины, я тотчас догадывалась, изобличала
уловку Александры Михайловны, и, взвесив все ее старания со мной, неред-
ко целые часы, пожертвованные таким образом для моей пользы, я бросалась
к ней на шею и крепко обнимала ее после каждого урока. Моя чувстви-
тельность изумляла и трогала ее даже до недоумения. Она с любопытством
начинала расспрашивать о моем прошедшем, желая услышать его от меня, и
каждый раз после моих рассказов становилась со мной нежнее и серьезнее,
- серьезнее, потому что я, с моим несчастным детством, внушала ей, вмес-
те с состраданием, как будто какое-то уважение. После моих признаний мы
пускались обыкновенно в долгие разговоры, которыми она мне же объясняла
мое прошлое, так что я действительно как будто вновь переживала его и
многому вновь научалась. Мадам Леотар часто находила эти разговоры слиш-
ком серьезными и, видя мои невольные слезы, считала их совсем не у мес-
та. Я же думала совершенно напротив, потому что после этих уроков мне
становилось так легко и сладко, как будто и не было в моей судьбе ничего
несчастного. Сверх того, я была слишком благодарна Александре Михайловне
за то, что с каждым днем она все более и более заставляла так любить се-
бя. Мадам Леотар и невдомек было, что таким образом, мало-помалу, урав-
нивалось и приходило в стройную гармонию все, что прежде поднималось из
души неправильно, преждевременно-бурно и до чего доходило мое детское
сердце, все изъязвленное, с мучительною болью, так что несправедливо
ожесточалось оно и плакалось на эту боль, не понимая, откуда удары.
День начинался тем, что мы обе сходились в детской у ее ребенка, бу-
дили его, одевали, убирали, кормили его, забавляли, учили его говорить.
Наконец мы оставляли ребенка и садились за дело. Учились мы многому, но
бог знает, какая это была наука. Тут было все, и вместе с тем ничего оп-
ределенного. Мы читали, рассказывали друг другу свои впечатления, броса-
ли книгу для музыки, и целые часы летели незаметно. По вечерам часто
приходил Б., друг Александры Михайловны, приходила мадам Леотар; нередко
начинался разговор самый жаркий, горячий об искусстве, о жизни (которую
мы в нашем кружке знали только понаслышке), о действительности, об идеа-
лах, о прошедшем и будущем, и мы засиживались за полночь. Я слушала из
всех сил, воспламенялась вместе с другими, смеялась или была растрогана,
и тут-то узнала я в подробности все то, что касалось до моего отца и до
моего первого детства. Между тем я росла; мне нанимали учителей, от ко-
торых, без Александры Михайловны, я бы ничему не научилась. С учителем
географии я бы только ослепла, отыскивая на карте города и реки. С Алек-
сандрой Михайловной мы пускались в такие путешествия, перебывали в таких
странах, видели столько диковин, пережили столько восторженных, столько
фантастических часов и так сильно было обоюдное рвение, что книг, прочи-
танных ею, наконец, решительно недостало: мы принуждены были приняться
за новые книги. Скоро я могла сама показывать моему учителю географии,
хотя все-таки, нужно отдать ему справедливость, он до конца сохранил пе-
редо мной превосходство в полном и