икогда не изгладятся из моей памяти. Они были пра-
вильны, а худоба и бледность, казалось, еще более возвышали строгую пре-
лесть ее красоты. Густейшие черные волосы, зачесанные гладко книзу, бро-
сали суровую, резкую тень на окраины щек; но, казалось, тем любовнее по-
ражал вас контраст ее нежного взгляда, больших детски ясных голубых
глаз, робкой улыбки и всего этого кроткого, бледного лица, на котором
отражалось подчас так много наивного, несмелого, как бы незащищенного,
как будто боявшегося за каждое ощущение, за каждый порыв сердца - и за
мгновенную радость, и за частую тихую грусть. Но в иную счастливую, нет-
ревожную минуту в этом взгляде, проницавшем в сердце, было столько ясно-
го, светлого, как день, столько праведно-спокойного; эти глаза, голубые
как небо, сияли такою любовью, смотрели так сладко, в них отражалось
всегда такое глубокое чувство симпатии ко всему, что было благородно, ко
всему, что просило любви, молило о сострадании, - что вся душа покоря-
лась ей, невольно стремилась к ней и, казалось, от нее же принимала и
эту ясность, и это спокойствие духа, и примирение, и любовь. Так в иной
раз засмотришься на голубое небо и чувствуешь, что готов пробыть целые
часы в сладостном созерцании и что свободнее, спокойнее становится в эти
минуты душа, точно в ней, как будто в тихой пелене воды, отразился вели-
чавый купол небесный. Когда же - и это так часто случалось - одушевление
нагоняло краску на ее лицо и грудь ее колыхалась от волнения, тогда гла-
за ее блестели как молния, как будто метали искры, как будто вся ее ду-
ша, целомудренно сохранившая чистый пламень прекрасного, теперь ее воо-
душевившего, переселялась в них. В эти минуты она была как вдохновенная.
И в таких внезапных порывах увлечения, в таких переходах от тихого, роб-
кого настроения духа к просветленному, высокому одушевлению, к чистому,
строгому энтузиазму вместе с тем было столько наивного, детски скорого,
столько младенческого верования, что художник, кажется, полжизни бы от-
дал, чтоб подметить такую минуту светлого восторга и перенесть это вдох-
новенное лицо на полотно.
С первых дней моих в этом доме я увидела, что она даже обрадовалась
мне в своем уединении. Тогда еще у ней было только одно дитя и только
год как она была матерью. Но я вполне была ее дочерью, и различий между
мной и своими она делать не могла. С каким жаром она принялась за мое
воспитание! Она так заторопилась вначале, что мадам Леотар невольно улы-
балась, на нее глядя. В самом деле, мы было взялись вдруг за все, так
что и не поняли было друг друга. Например, она взялась учить меня сама и
вдруг очень многому, но так многому, что выходило с ее стороны больше
горячки, больше жара, более любовного нетерпения, чем истинной пользы
для меня. Сначала она была огорчена своим неуменьем; но, рассмеявшись,
мы принялись сызнова, хотя Александра Михайловна, несмотря на первую не-
удачу, смело объявила себя против системы мадам Леотар. Они спорили,
смеясь, но новая воспитательница моя наотрез объявила себя против всякой
системы, утверждая, что мы с нею ощупью найдем настоящую дорогу, что не-
чего мне набивать голову сухими познаниями и что весь успех зависит от
уразумения моих инстинктов и от уменья возбудить во мне добрую волю, - и
она была права, потому что вполне одерживала победу. Во-первых, с самого
начала совершенно исчезли роли ученицы и наставницы. Мы учились, как две
подруги, и
вильны, а худоба и бледность, казалось, еще более возвышали строгую пре-
лесть ее красоты. Густейшие черные волосы, зачесанные гладко книзу, бро-
сали суровую, резкую тень на окраины щек; но, казалось, тем любовнее по-
ражал вас контраст ее нежного взгляда, больших детски ясных голубых
глаз, робкой улыбки и всего этого кроткого, бледного лица, на котором
отражалось подчас так много наивного, несмелого, как бы незащищенного,
как будто боявшегося за каждое ощущение, за каждый порыв сердца - и за
мгновенную радость, и за частую тихую грусть. Но в иную счастливую, нет-
ревожную минуту в этом взгляде, проницавшем в сердце, было столько ясно-
го, светлого, как день, столько праведно-спокойного; эти глаза, голубые
как небо, сияли такою любовью, смотрели так сладко, в них отражалось
всегда такое глубокое чувство симпатии ко всему, что было благородно, ко
всему, что просило любви, молило о сострадании, - что вся душа покоря-
лась ей, невольно стремилась к ней и, казалось, от нее же принимала и
эту ясность, и это спокойствие духа, и примирение, и любовь. Так в иной
раз засмотришься на голубое небо и чувствуешь, что готов пробыть целые
часы в сладостном созерцании и что свободнее, спокойнее становится в эти
минуты душа, точно в ней, как будто в тихой пелене воды, отразился вели-
чавый купол небесный. Когда же - и это так часто случалось - одушевление
нагоняло краску на ее лицо и грудь ее колыхалась от волнения, тогда гла-
за ее блестели как молния, как будто метали искры, как будто вся ее ду-
ша, целомудренно сохранившая чистый пламень прекрасного, теперь ее воо-
душевившего, переселялась в них. В эти минуты она была как вдохновенная.
И в таких внезапных порывах увлечения, в таких переходах от тихого, роб-
кого настроения духа к просветленному, высокому одушевлению, к чистому,
строгому энтузиазму вместе с тем было столько наивного, детски скорого,
столько младенческого верования, что художник, кажется, полжизни бы от-
дал, чтоб подметить такую минуту светлого восторга и перенесть это вдох-
новенное лицо на полотно.
С первых дней моих в этом доме я увидела, что она даже обрадовалась
мне в своем уединении. Тогда еще у ней было только одно дитя и только
год как она была матерью. Но я вполне была ее дочерью, и различий между
мной и своими она делать не могла. С каким жаром она принялась за мое
воспитание! Она так заторопилась вначале, что мадам Леотар невольно улы-
балась, на нее глядя. В самом деле, мы было взялись вдруг за все, так
что и не поняли было друг друга. Например, она взялась учить меня сама и
вдруг очень многому, но так многому, что выходило с ее стороны больше
горячки, больше жара, более любовного нетерпения, чем истинной пользы
для меня. Сначала она была огорчена своим неуменьем; но, рассмеявшись,
мы принялись сызнова, хотя Александра Михайловна, несмотря на первую не-
удачу, смело объявила себя против системы мадам Леотар. Они спорили,
смеясь, но новая воспитательница моя наотрез объявила себя против всякой
системы, утверждая, что мы с нею ощупью найдем настоящую дорогу, что не-
чего мне набивать голову сухими познаниями и что весь успех зависит от
уразумения моих инстинктов и от уменья возбудить во мне добрую волю, - и
она была права, потому что вполне одерживала победу. Во-первых, с самого
начала совершенно исчезли роли ученицы и наставницы. Мы учились, как две
подруги, и