и с благоговением. Но не могу
забыть нескольких вечеров в нашем доме (в целые восемь лет - двух-трех,
не более), когда Александра Михайловна как будто вдруг вся переменилась.
Какой-то гнев, какое-то негодование отражались на обыкновенно тихом лице
ее вместо всегдашнего самоуничижения и благоговения к мужу. Иногда целый
час приготовлялась гроза; муж становился молчаливее, суровее и угрюмее
обыкновенного. Наконец больное сердце бедной женщины как будто не выно-
сило. Она начинала прерывающимся от волнения голосом разговор, сначала
отрывистый, бессвязный, полный какие-то намеков и горьких недомолвок;
потом, как будто не вынося тоски своей, вдруг разрешалась слезами, рыда-
ниями, а затем следовал взрыв негодования, укоров, жалоб, отчаяния, -
словно она впадала в болезненный кризис. И тогда нужно было видеть, с
каким терпением выносил это муж, с каким участием склонял ее успоко-
иться, целовал ее руки и даже, наконец, начинал плакать вместе с нею;
тогда вдруг она как будто опомнится, как будто совесть крикнет на нее и
уличит в преступлении. Слезы мужа потрясали ее, и она, ломая руки, в от-
чаянии, с судорожными рыданиями, у ног его вымаливала о прощении, кото-
рое тотчас же получала. Но еще надолго продолжались мучения ее совести,
слезы и моления простить ее, и еще робче, еще трепетнее становилась она
перед ним на целые месяцы. Я ничего не могла понять в этих укорах и уп-
реках; меня же и высылали в это время из комнаты, и всегда очень нелов-
ко. Но скрыться совершенно от меня не могли. Я наблюдала, замечала, уга-
дывала, и с самого начала вселилось в меня темное подозрение, что ка-
кая-то тайна лежит на всем этом, что эти внезапные взрывы уязвленного
сердца не простой нервный кризис, что недаром же всегда хмурен муж, что
недаром это как будто двусмысленное сострадание его к бедной, больной
жене, что недаром всегдашняя робость и трепет ее перед ним и эта смирен-
ная, странная любовь, которую она даже не смела проявить пред мужем, что
недаром это уединение, эта монастырская жизнь, эта краска и эта внезап-
ная смертная бледность на лице ее в присутствии мужа.
Но так как подобные сцены с мужем были очень редки; так как жизнь на-
ша была очень однообразна и я уже слишком близко к ней присмотрелась;
так как, наконец, я развивалась и росла очень быстро и много уж начало
пробуждаться во мне нового, хотя бессознательного, отвлекавшего меня от
моих наблюдений, то я и привыкла наконец к этой жизни, к этим обычаям и
к характерам, которые меня окружали. Я, конечно, не могла не задумы-
ваться подчас, глядя на Александру Михайловну, но думы мои покамест не
разрешались ничем. Я же крепко любила ее, уважала ее тоску и потому боя-
лась смущать ее подымчивое сердце своим любопытством. Она понимала меня
и сколько раз готова была благодарить меня за мою к ней привязанность!
То, заметив заботу мою, улыбалась нередко сквозь слезы и сама шутила над
частыми слезами своими; то вдруг начнет рассказывать мне, что она очень
довольна, очень счастлива, что к ней все так добры, что все те, которых
она знала, до сих пор так любили ее, что ее очень мучит то, что Петр
Александрович вечно тоскует о ней, о ее душевном спокойствии, тогда как
она, напротив, так счастлива, так счастлива!.. И тут она обнимала меня с
таким глубоким чувством, такою любовью светилось лицо ее, что сердце
мое, если можно сказать, как-то болело сочувствием к ней.
Черты лица ее н
забыть нескольких вечеров в нашем доме (в целые восемь лет - двух-трех,
не более), когда Александра Михайловна как будто вдруг вся переменилась.
Какой-то гнев, какое-то негодование отражались на обыкновенно тихом лице
ее вместо всегдашнего самоуничижения и благоговения к мужу. Иногда целый
час приготовлялась гроза; муж становился молчаливее, суровее и угрюмее
обыкновенного. Наконец больное сердце бедной женщины как будто не выно-
сило. Она начинала прерывающимся от волнения голосом разговор, сначала
отрывистый, бессвязный, полный какие-то намеков и горьких недомолвок;
потом, как будто не вынося тоски своей, вдруг разрешалась слезами, рыда-
ниями, а затем следовал взрыв негодования, укоров, жалоб, отчаяния, -
словно она впадала в болезненный кризис. И тогда нужно было видеть, с
каким терпением выносил это муж, с каким участием склонял ее успоко-
иться, целовал ее руки и даже, наконец, начинал плакать вместе с нею;
тогда вдруг она как будто опомнится, как будто совесть крикнет на нее и
уличит в преступлении. Слезы мужа потрясали ее, и она, ломая руки, в от-
чаянии, с судорожными рыданиями, у ног его вымаливала о прощении, кото-
рое тотчас же получала. Но еще надолго продолжались мучения ее совести,
слезы и моления простить ее, и еще робче, еще трепетнее становилась она
перед ним на целые месяцы. Я ничего не могла понять в этих укорах и уп-
реках; меня же и высылали в это время из комнаты, и всегда очень нелов-
ко. Но скрыться совершенно от меня не могли. Я наблюдала, замечала, уга-
дывала, и с самого начала вселилось в меня темное подозрение, что ка-
кая-то тайна лежит на всем этом, что эти внезапные взрывы уязвленного
сердца не простой нервный кризис, что недаром же всегда хмурен муж, что
недаром это как будто двусмысленное сострадание его к бедной, больной
жене, что недаром всегдашняя робость и трепет ее перед ним и эта смирен-
ная, странная любовь, которую она даже не смела проявить пред мужем, что
недаром это уединение, эта монастырская жизнь, эта краска и эта внезап-
ная смертная бледность на лице ее в присутствии мужа.
Но так как подобные сцены с мужем были очень редки; так как жизнь на-
ша была очень однообразна и я уже слишком близко к ней присмотрелась;
так как, наконец, я развивалась и росла очень быстро и много уж начало
пробуждаться во мне нового, хотя бессознательного, отвлекавшего меня от
моих наблюдений, то я и привыкла наконец к этой жизни, к этим обычаям и
к характерам, которые меня окружали. Я, конечно, не могла не задумы-
ваться подчас, глядя на Александру Михайловну, но думы мои покамест не
разрешались ничем. Я же крепко любила ее, уважала ее тоску и потому боя-
лась смущать ее подымчивое сердце своим любопытством. Она понимала меня
и сколько раз готова была благодарить меня за мою к ней привязанность!
То, заметив заботу мою, улыбалась нередко сквозь слезы и сама шутила над
частыми слезами своими; то вдруг начнет рассказывать мне, что она очень
довольна, очень счастлива, что к ней все так добры, что все те, которых
она знала, до сих пор так любили ее, что ее очень мучит то, что Петр
Александрович вечно тоскует о ней, о ее душевном спокойствии, тогда как
она, напротив, так счастлива, так счастлива!.. И тут она обнимала меня с
таким глубоким чувством, такою любовью светилось лицо ее, что сердце
мое, если можно сказать, как-то болело сочувствием к ней.
Черты лица ее н