как будто убедившись, что он совершенно доволен ею
и что она напрасно тревожится. Тогда она вдруг становилась добра, весе-
ла, радостна, целовала меня, смеялась со мной или подходила к фортепьяно
и импровизировала на них часа два. Но нередко радость ее вдруг прерыва-
лась: она начинала плакать, и когда я смотрела на нее, вся в тревоге, в
смущении, в испуге, она тотчас уверяла меня шепотом, как будто боясь,
чтоб нас не услышали, что слезы ее так, ничего, что ей весело и чтоб я
об ней не мучилась. Случалось, что в отсутствие мужа она вдруг начинала
тревожиться, расспрашивать о нем, беспокоиться: посылала узнать, что он
делает, разузнавала от своей девушки, зачем приказано подавать лошадей и
куда он хочет ехать, не болен ли он, весел или скучен, что говорил и т.
д. О делах и занятиях его она как будто не смела с ним сама заговари-
вать. Когда он советовал ей что-нибудь или просил о чем, она выслушивала
его так покорно, так робела за себя, как будто была его раба. Она очень
любила, чтоб он похвалил что-нибудь у ней, какую-нибудь вещь, книгу, ка-
кое-нибудь ее рукоделье. Она как будто тщеславилась этим и тотчас дела-
лась счастлива. Но радостям ее не было конца, когда он невзначай (что
было очень редко) вздумает приласкать малюток детей, которых было двое.
Лицо ее преображалось, сияло счастием, и в эти минуты ей случалось даже
слишком увлечься своею радостью перед мужем. Она, например, даже до того
простирала смелость, что вдруг сама, без его вызова, предлагала ему, ко-
нечно с робостью и трепещущим голосом, чтоб он или выслушал новую музы-
ку, которую она получила, или сказал свое мнение о какой-нибудь книге,
или даже позволил ей прочесть себе страницу-другую какого-нибудь автора,
который в тот день произвел на нее особенное впечатление. Иногда муж
благосклонно исполнял все желания ее и даже снисходительно ей улыбался,
как улыбаются баловнику-дитяти, которому не хотят отказать в иной стран-
ной прихоти, боясь преждевременно и враждебно смутить его наивность. Но,
не знаю почему, меня до глубины души возмущали эта улыбка, это высоко-
мерное снисхождение, это неравенство между ними; я молчала, удерживалась
и только прилежно следила за ними с ребяческим любопытством, но с преж-
девременно суровой думой. В другой раз я замечала, что он вдруг как буд-
то невольно спохватится, как будто опомнится; как будто он внезапно, че-
рез силу и против воли, вспомнит о чем-то тяжелом, ужасном, неизбежном;
мигом снисходительная улыбка исчезает с лица его и глаза его вдруг уст-
ремляются на оторопевшую жену с таким состраданием, от которого я вздра-
гивала, которое, как теперь сознаю, если б было ко мне, то я бы измучи-
лась. В ту же минуту радость исчезала с лица Александры Михайловны. Му-
зыка или чтение прерывались. Она бледнела, но крепилась и молчала. Нас-
тупала неприятная минута, тоскливая минута, которая иногда долго дли-
лась. Наконец муж прерывал ее. Он подымался с места, как будто через си-
лу подавляя в себе досаду и волнение, и, пройдя несколько раз по комнате
в угрюмом молчании, жал руку жене, глубоко вздыхал и, в очевидном смуще-
нии, сказав несколько отрывистых слов, в которых как бы проглядывало же-
лание утешить жену, выходил из комнаты, а Александра Михайловна ударя-
лась в слезы или впадала в страшную, долгую грусть. Часто он благослов-
лял и крестил ее, как ребенка, прощаясь с ней с вечера, и она принимала
его благословение со слезами благодарности
и что она напрасно тревожится. Тогда она вдруг становилась добра, весе-
ла, радостна, целовала меня, смеялась со мной или подходила к фортепьяно
и импровизировала на них часа два. Но нередко радость ее вдруг прерыва-
лась: она начинала плакать, и когда я смотрела на нее, вся в тревоге, в
смущении, в испуге, она тотчас уверяла меня шепотом, как будто боясь,
чтоб нас не услышали, что слезы ее так, ничего, что ей весело и чтоб я
об ней не мучилась. Случалось, что в отсутствие мужа она вдруг начинала
тревожиться, расспрашивать о нем, беспокоиться: посылала узнать, что он
делает, разузнавала от своей девушки, зачем приказано подавать лошадей и
куда он хочет ехать, не болен ли он, весел или скучен, что говорил и т.
д. О делах и занятиях его она как будто не смела с ним сама заговари-
вать. Когда он советовал ей что-нибудь или просил о чем, она выслушивала
его так покорно, так робела за себя, как будто была его раба. Она очень
любила, чтоб он похвалил что-нибудь у ней, какую-нибудь вещь, книгу, ка-
кое-нибудь ее рукоделье. Она как будто тщеславилась этим и тотчас дела-
лась счастлива. Но радостям ее не было конца, когда он невзначай (что
было очень редко) вздумает приласкать малюток детей, которых было двое.
Лицо ее преображалось, сияло счастием, и в эти минуты ей случалось даже
слишком увлечься своею радостью перед мужем. Она, например, даже до того
простирала смелость, что вдруг сама, без его вызова, предлагала ему, ко-
нечно с робостью и трепещущим голосом, чтоб он или выслушал новую музы-
ку, которую она получила, или сказал свое мнение о какой-нибудь книге,
или даже позволил ей прочесть себе страницу-другую какого-нибудь автора,
который в тот день произвел на нее особенное впечатление. Иногда муж
благосклонно исполнял все желания ее и даже снисходительно ей улыбался,
как улыбаются баловнику-дитяти, которому не хотят отказать в иной стран-
ной прихоти, боясь преждевременно и враждебно смутить его наивность. Но,
не знаю почему, меня до глубины души возмущали эта улыбка, это высоко-
мерное снисхождение, это неравенство между ними; я молчала, удерживалась
и только прилежно следила за ними с ребяческим любопытством, но с преж-
девременно суровой думой. В другой раз я замечала, что он вдруг как буд-
то невольно спохватится, как будто опомнится; как будто он внезапно, че-
рез силу и против воли, вспомнит о чем-то тяжелом, ужасном, неизбежном;
мигом снисходительная улыбка исчезает с лица его и глаза его вдруг уст-
ремляются на оторопевшую жену с таким состраданием, от которого я вздра-
гивала, которое, как теперь сознаю, если б было ко мне, то я бы измучи-
лась. В ту же минуту радость исчезала с лица Александры Михайловны. Му-
зыка или чтение прерывались. Она бледнела, но крепилась и молчала. Нас-
тупала неприятная минута, тоскливая минута, которая иногда долго дли-
лась. Наконец муж прерывал ее. Он подымался с места, как будто через си-
лу подавляя в себе досаду и волнение, и, пройдя несколько раз по комнате
в угрюмом молчании, жал руку жене, глубоко вздыхал и, в очевидном смуще-
нии, сказав несколько отрывистых слов, в которых как бы проглядывало же-
лание утешить жену, выходил из комнаты, а Александра Михайловна ударя-
лась в слезы или впадала в страшную, долгую грусть. Часто он благослов-
лял и крестил ее, как ребенка, прощаясь с ней с вечера, и она принимала
его благословение со слезами благодарности